Sri Aurobindo

Шри Ауробиндо

Книга Женщины

Были те, кому речь Одиссея пришлась по душе,

они встали, ему поклонились,

подчинившись ей сразу, без возражений.

А другие, чьё сердце горело ещё

необузданной страстью,

Ощутили в ней силу, вскочили,

стали шумно её обсуждать.

Поднимался царь Агамемнон,

умудрённый монарх, над обширными землями,

говорил свою мысль,

Брали слово властители Крита и Фив,

царь Эпира и царь Локриана,

Поспешил сказать мнение вождь пилианцев,

убелённый сединами Нестор.

Вся Европа своими вождями сейчас

собралась возле Агамемнона Атрейда

И направилась прочь от палаток,

разбитых в Троаде,

поражая богатством доспехов,

Что сияли, как золото на ярком солнце,

 среди гонки ветров океана.

Чистой яростью, словно огонь,

что зажгли богам смерти на их алтаре,

Разгоралась в глазах этих воинов

жажда крови, земель и добычи;

В их сердцах те огни

затмевали все прежние страсти раздора

И сковали для них хрупкий мир

общей ненавистью и тоской.

Были полны веселья они,

их надежды уже были в Трое,

И уже насыщались резнёю,

разгромами и грабежами,

И уже с наслаждением слушали

стоны врагов:

Смерть и Ад живут в нас,

в нашей смертной груди,

но укрыты и спрятаны;

Там, внутри, у них есть алтари и удобные троны,

и сидят они в наших телах —

В тех прекрасно построенных храмах,

предназначенных чистым богам.

Но мы вечно повёрнуты прочь

от тех нежных и светлых соблазнов,

И напрасно нас ищет божественный шёпот,

эти выси мы не принимаем.

И всегда человек норовит притянуть

вниз, на землю свою

тихий шелест подсказок от Смерти,

И всегда человек, истребляя людей,

истребляет убийц,

и при этом он сам убивает.

С той поры, как он смог

приподняться над уровнем зверя,

Он не может никак превзойти

этот мрачный его пьедестал.

И сейчас эти воины шли, повторяя шаги

древних сильных Атридов,

Словно сцепленные воедино,

как вязанка ветвей,

На покрытом следами сражений

плаще предводителя,

Словно сбившись в единую стаю,

словно волки, бегущие вслед за добычей,

Словно гибельный Рок,

что уже никогда не свернёт.

Совершенные формы, прекрасные лица

сбились в кучу у входа в палатку,

Эти яркие очи, сверкавшие словно алмазы,

и свирепые души, что помнили лес,

Эти дикие звери, слегка лишь задетые мыслью,

эти варвары и дикари, вожделеющие красоты,

Эти грозные, страшные, злые вожди

шли, как прежде — Атриды,

Беспощадные лидеры для беспощадных людей,

основатели новой Европы,

Те, кто грабили Трою, и те,

кто построил Афины,

Кто возвёл Парфенон

и был предком для Цезаря.

Все они к нам приходят сюда

уничтожить великие, древние,

но уже потерявшие силу культуры;

Ибо, как говорят,

мы поднялись от варваров и дикарей

и родились, чтобы стать диким зверем.

И поэтому, если вдруг Высшее Око

ощущает, что мы слишком быстро идём

и легко поднимаемся вверх,

Что нас тянет к вершинам, зовёт синева,

но наполнены пренебрежением,

То, когда неожиданно падаем вниз,

и бедны в основаниях наших,

и забыли о нашей божественной матери,

Жизнь нас тянет обратно, к исходным корням,

чтобы мы напитались

и соком, и силою варвара.

Так они были посланы Зевсом

уничтожить всё старое и грандиозное,

Такова была схема, пришедшая к ним

из забытых веков,

Те границы, в которых могли

выбирать сыны Неба,

Кто когда-то давно,

на заре возникающей вечности,

повенчались с Природой, её дочерьми,

Те культуры, что были затронуты

утренней новой звездой и полны

широты, дерзновения и поэтичности,

Где творенья и радости были достойны Титанов,

но ещё не задавлены их наслажденьем и силой,

А теперь шаг за шагом идёт к ним забвение

с каждым новым движением Времени,

или просто они остаются стареть.

Рождены они были от Зевса,

чтоб найти нечто новое, то,

что должно расцвести,

Что-то ясное, светлое, стройное и

совершенно не нужное смертным,

Этим смертным, что вечно шагают назад,

погружаются вниз и устало бегут от бессмертия;

Этим людям, которых отвергли

высокие бездны внутри,

что сжимаются от необъятности

И согласны с той формой, что есть на земле,

принимая её как колени своей родной матери.

Человек мог бы сам безопасно вести

свою душу внутри, направляя её

по морям бесконечности,

И встречать с ней рассветы,

смотреть на невиданные горизонты,

изучать тайны вечности,

Унося их из светлых заливов!

Вместо этого он, без руля и штурвала,

плывёт в никуда,

Направляемый и подгоняемый

только дыханием Бога,

что встречает его потрясением бури

И швыряет его прямо в Ночь.

Да, земля безопасней, теплее от солнца и света;

Он узнал, что есть смерть,

и узнал, что такое границы,

и цепляется тщетно за них,

Ненавидя, когда вдруг приходит повестка,

вызывая явиться на суд.

Так бы мог человек жить и дальше,

тот, кто прибыл сюда

Получить удовольствие

в светлой, красивой тюрьме;

Всё сильнее влюбляясь

в холодные стены из мрамора

и её замечательные украшения,

Он теряет свой шанс для других,

грандиозных, могучих забот,

для пространств, что зовут безграничностью,

Забывая и страсть бесконечных небес,

и каков поцелуй ураганного ветра,

Так бы мог он здесь жить-поживать,

став приученным к дням,

Проведённым на поле

или возле скотины, на ферме,

Но сжимаясь вблизи грандиозности горных вершин,

закрываясь средь улочек и за забором,

И всё время вести и вести

постоянно свою борозду,

и лишь только ухаживать за своим садом,

И лишь только ткать шерсть,

пить вино своего урожая.

И не будет он слушать

ни песнь водопада, ни ветер в лесах.

Мы сейчас все пригнуты к земле,

небеса знаем лишь по картинкам.

То, что некогда было сверкающей Грецией,

стало острою и проницательной Францией,

Оставаясь всё той же Европой,

и хотя от касанья Христа

она терпит мученья,

От захвата Востоком — полна беспокойства,

но — увы! — она сжата своими цепями

и противится нашей свободе.

И затем это всё проявилось

на фригийском морском берегу,

вокруг стен Илиона,

И потом возникает копьё Ахиллеса,

а в конце завершится

предсмертными криками Трои.

Боевые отряды Ахейцев и стали тем средством,

что безмолвно приносит грядущее миру.

Потому они здесь с порученьем от Зевса,

потому боги смерти ведут это войско.

И поэтому те, кто способен всё видеть,

как боги — из транса, во сне, —

Могут видеть, как те

постоянно выходят в доспехах своих

из палатки средь берега Фригии,

Те, кто вышли своей худощавой статью

из ранних племён Пеласгии,

С волосами как смоль

и с кудрями, похожими на гиацинты,

что приплыли с морских островов

Или с южных земель, с нежным взглядом в глазах

и безжалостным сердцем;

Или светловолосые дети Ахеи,

эти орды арктических зорь,

что бежали от снега, от гибельных ветров,

Дети завоевателей, тех, что когда-то манил этот берег

с лёгким бризом и рощами, полными чёрных маслин,

Полдни солнц средиземного моря

и похожие на поцелуи касания южного ветра,

Свою яркую силу смешали с пластичной сердечностью,

взятой у африканских народов Хамита.

И теперь будут править они и их дети

долго-долго, пока роковая Судьба и дорийцы

Не начнут выбивать двери эллинов в их поселениях,

не затопчут их пастбища при переходе.

И смешавшись в сверкающих толпах

на пляжном песке океана,

они смогут увидеть у них

Идеально красивые лица, фигуры,

не такие, какие сейчас есть у смертных,

Что испорчены и искалечены

долгой ношей раздумий и тяжких работ;

Они были — само совершенство,

словно раса их ярких, сияющих образов

была первой, кого смог увидеть Мыслитель,

Тот, который среди

золотого сиянья рождает всю славу,

что мы щедро пятнаем потом.

Став богаче присутствием формы Богов,

не испортив ни роскоши, ни быстроты,

Они вышли на пляжи, где грохот Эгейского моря,

многочисленные и могучие,

Словно корни пока ещё детского мира,

словно первые звёзды зари для Европы,

Они вышли в великие царские гавани Агамемнона

и известного всем Менелая:

И высокого роста царь Идоменей,

и царь Пилоса Нестор, и сам Одиссей,

чья фигура подобна атланту, —

Шлем Аякса сидел на его голове,

подбородок был челюстью дикого зверя,

а глаза — выдавали мечтателя.

По морскому песку

они все разошлись по войскам,

что стояли рядами у вод океана.

Но вдруг от аргивян отделился Акирр,

что обязан свободой Тайдиду,

Как стрела от тетивы понёсся он прочь,

в ту часть берега, где

Пляж был пуст

или не было много народу,

Проскочив через войско фивян,

а потом — эпирейцев,

проскользнул через строй лучников из Лемнии,

Сквозь толпу древних гноссов,

пронзив легион мерионцев,

отвергающих всех командиров,

Невзирая на крики, на смех, на призывы,

улетавшие прочь, над морскими песками,

Быстро начал лететь он вперёд,

с ветром в длинных своих волосах,

рядом с морем, что громко взывало,

Он бежал прямиком к мирмидонцам,

к шатрам Ахиллеса.

Там увидел он Фтийца стоящим в проходе

в сверкавших доспехах,

В ослепительном шлеме, блестящем на солнце,

что неспешно тянулось всё выше,

к грядам Крониона.

Nobly tall, excelling humanity, planned like Apollo.

Благородно высокий,

стройнее и выше обычных людей,

он был, как Апполон.

Proud at his side like a pillar upreared of snow or of marble, 

Рядом с ним, переполненный гордостью,

как колонна из снега иль мрамора,

сверкая глазами,

Golden-haired, hard and white was the boy Neoptolemus, fire-eyed.

С волосами, подобными золоту,

жёсткими и белокурыми,

неподвижно стоял мальчик Неоптолем.

New were his feet to the Trojan sands from the ships and from Scyros:

Первый раз его ноги сошли с кораблей

после острова Скирос

и пошли по троянским пескам:

Led to this latest of all his father’s fights in the Troad

И из всех войн отца привело его ныне к нему,

на последнюю битву, на битву у Трои,

He for his earliest battle waited, the son of Achilles.

И теперь он стоял с Ахиллесом и ждал

самой первой в своей жизни битвы.

So in her mood had Fate brought them together, the son and the father,

Так в капризе своём

собрала их всех вместе Судьба,

как отца, так и сына,

Even as our souls travelling different paths have met in the ages

Точно так же, как души у нас,

путешествуя разной дорогой,

встречаются в разных веках для работы

Each for its work and they cling for an hour to the names of affection,

И стремятся прильнуть

или рядом побыть хоть на час,

для себя называя всё это любовью,

Then Time’s long waves bear them apart for new forms we shall know not,

А потом волны Времени вновь

разделяют их прочь

И уносят к другим, новым формам,

которых ещё мы не знаем,

So these two long severed had met in the shadow of parting.

Так и эти, когда-то давно

разлучённые между собой,

повстречались сейчас пред лицом расставанья.

Often he smote his hand on the thigh-piece for sound of the armour,

Часто бил он ладонью по бёдрам,

чтобы громко звенела броня,

Bent his ear to the plains or restless moved like a war-horse

И внимательно слушал равнины

или двигался влево и вправо,

как скакун перед боем

Curbed by his master’s will, when he stands new-saddled for battle

Еле держится волей хозяина, чтоб

не пуститься галопом,

Hearing the voice of the trumpets afar and pawing the meadows.

Услыхав голос труб вдалеке

и лаская глазами луга.

Over the sands Acirrous came to them running and toiling,

Пролетев по пескам

и запыхавшись в беге,

Known from far-off for he ran unhelmeted. High on the hero

Всем известный Акирр

прибежал невредимым.

Sunlike smiled the golden Achilles and into the tent-space

Высоко над героем, как солнце на небе,

улыбнулся ему золотой Ахиллес,

Seized by the hand and brought him and seated. "War-shaft of Troezen,

Пропустил внутрь палатки,

взяв за руку, вместе присел.

«О стрела знаменитого города Тризина,

Whence was thy speed, Acirrous ? Com’st thou, O friend, to my tent-side

Отчего ты так быстро бежал?

Ты пришёл, друг, в палатку ко мне,

Spurred by the eager will or the trusted stern Diomedes?

Подгоняемый страстным желанием

или в роли доверенного от Диомеда?

Or from the Greeks like the voice still loud from a heart that is hollow?

Иль от греков, как голос, что всё ещё громкий,

но с сердцем, что стало пустым?

What say the banded princes of Greece to the single Achilles?

Что хотела сказать

та большая компания греческих принцев

одному Ахиллесу?

Bringst thou flattery pale or an empty and futureless menace ?"

Ты принёс мне какие-то блёклые грёзы

или снова пустые угрозы?»

But to the strength of Pelides the hero Acirrous answered:

Так ответил Пелиду

геройский Акирр:

"Response none send the Greeks to thy high-voiced message and challenge;

«Нет ответа от греков на твой

громкий голос и вызов;

Only their shout at thy side will reply when thou leapst into Troya.

Они только лишь будут кричать на твоей стороне,

когда прыгнешь ты в Трою.

So have their chieftains willed and the wisdom calm of Odysseus."

Так решили вожди, так решил Одиссей

со своею спокойною мудростью».

But with a haughty scorn made answer the high-crested Hellene:

Но с надменным презреньем

отвечал ему Эллин со шлемом,

украшенным гребнем:

"Wise is Odysseus, wise are the hearts of Achaia’s chieftains.

«Одиссей очень мудр,

много знают сердца полководцев Ахеи.

Ilion’s chiefs are enough for their strength and life is too brittle

У вождей Илиона достаточно сил,

а жизнь так коротка и хрупка,

Hurrying Fate to advance on the spear of the Pthian Achilles."

И спешит к ним на помощь судьба

на конце у копья Ахиллеса».

"Not from the Greeks have I sped to thy tents, their friendship or quarrel

«Не от греков спешил я к палатке твоей,

и не дружба их, и не вражда

Urged not my feet; but Tiryn’s chieftain strong Diomedes

Подгоняли мой шаг;

вождь Тиринфа, могучий боец Диомед

Sent me claiming a word long old that first by his war-car

Дал заданье бежать с сообщением.

Он сказал, что когда-то дал слово своё,

что его колесница пойдёт первой в бой,

Young Neoptolemus come from island Scyros should enter

И что Неоптолем, ещё юный совсем,

что приплыл из далёкого острова Скирос,

Far-crashing into the fight that has lacked this shoot of Achilles,

Должен в битву войти, всех круша и ломая вокруг,

в эту битву, в которой пока

нет лишь выстрела от Ахиллеса,

Pressing in front with his father’s strength in the playground of Ares,

И чтоб он, нажимая с отцовскую силою

на площадке, где встретит Ареса,

Shouting his father’s cry as he clashed to his earliest battle.

Прокричал боевой клич отца,

как он делал и раньше, в своих первых битвах.

So let Achilles’ son twin-cared fight close by Tydides,

Пусть же сын Ахиллеса в этом сраженьи

будет биться бок о бок с Тайдидом,

Seal of the ancient friendship new-sworn twixt your sires in their boyhood

И печать древней дружбы отцов

утвердится среди сыновей,

Then when they learned the spear to guide and strove in the wrestle."

И тогда их научит копьё,

что направит их прямо к врагам,

и тогда они ринутся в битву».

So he spoke recalling other times and regretted

Так он вёл свою речь,

вспоминая другие года, сожалея,

And to the Argive’s word consented the strength of Pelides.

И слова Аргивянина были созвучны

с могучею силой Пелида.

He on the shoulder white of his son with a gesture of parting

Тут он в жесте прощанья со вздохом

положил свою страшную руку

Laid his fateful hand and spoke from his prescient spirit:

На белёсые юные плечи его ожидавшего сына

и сказал из предвиденья духа:

"Pyrrhus, go. No mightier guide couldst thou hope into battle

«Всё, иди, Пирр, иди.

Нет сильней командира для битвы,

на кого ты бы мог положиться,

Opening the foemen’s ranks than the hero stern Diomedes.

Разрывая ряды у врагов,

чем суровый герой Диомед.

Noble that rugged heart, thy father’s friend and his father’s.

У него благородное, сильное сердце,

это друг и отца твоего, и ещё даже деда.

Journey through all wide Greece, seek her prytanies, schools and palaestras,

Да пройди хоть всю нашу бескрайнюю Грецию,

обыщи все собрания, школы, палестры,

Traverse Ocean’s rocks and the cities that dream on his margin,

Обойди все утёсы у океана,

города, что мечтают вблизи берегов,

Phocian dales, Aetolia’s cliffs and Arcady’s pastures,

Обойди все долины Фокана, и скалы Этолии,

и луга, где пасутся коровы Аркадии,

Never a second man wilt thou find, but alone Diomedes.

Не найдёшь никогда ты другого такого,

он единственный — наш Диомед.

Pyrrhus, follow his counsels always losing thy father,

Пирр, последуй за ними, за его руководством,

потому что вот-вот навсегда потеряешь отца,

If in this battle I fall and Fate has denied to me Troya.

Если в этом сраженьи паду

и Судьба не отдаст мне победу над Троей.

Pyrrhus, be like thy father in virtue, thou canst not excel him;

Пирр, хотя ты не сможешь стать лучше отца,

постарайся хотя б быть похожим:

Noble be in peace, invincible, brave in the battle,

Если мир — будь величественным и благородным,

если битва — будь смелым, непобедимым,

Stern and calm to thy foe, to the suppliant merciful. Mortal

Непреклонным и хладнокровным к врагам,

сострадающим для тех, кто просит.

Favour and wrath as thou walkst heed never, son of Achilles.

Пусть, о сын Ахиллеса,

ни гнев, ни одобрение смертных

не затронут тебя на пути.

Always thy will and the right impose on thy friend and thy foeman.

Пусть всегда твоя воля и право

будут властвовать

и над товарищами, и над врагами.

Count not life nor death, defeat nor triumph, Pyrrhus.

О мой Пирр, ведь ни жизнь и ни смерть,

ни триумфы и не поражения

не имеют значения.

Only thy soul regard and the gods in thy joy or thy labour."

Лишь вниманье души у тебя и богов

в твоей радости или в работе».

Pyrrhus heard and erect with a stride that was rigid and stately

Пирр внимательно выслушал это, поднялся,

и своей величавой и жёсткою поступью

Forth with Acirrous went from his sire to the joy of the battle.

Он направился вместе с Акирром,

уходя от отца, в ожидании радости битвы.

Little he heeded the word of death that the god in our bosom

Ненадолго слегка он прислушался к слову,

что бог смерти внутри нас, в груди

Spoke from the lips of Achilles, but deemed at sunset returning,

Произнёс перед этим из уст Ахиллеса,

но оно стало тусклым и затуманилось,

как на закате,

Slaying Halamus, Paris or dangerous mighty Aeneas,

И, убив Халамуса, Париса или Энея —

очень сильного, очень опасного,

Proudly to lay at his father’s feet the spoils of the foeman.

Был бы горд принести их к отцу, как трофеи,

положить их к ногам.

But in his lair alone the godlike doomed Pelides

А сейчас в своём логове

богоподобный и обречённый Пелид,

Turned to the door of his tent and was striding forth to the battle,

Повернувшись обратно к палатке,

только-только хотел зашагать прямо в битву,

When from her inner chamber Briseis parting the curtain,—

Как из внутренней комнаты вышла,

раздвинув полог, Брисеида, —

Long had she stood there spying and waiting her lonely occasion,—

Она долго стояла за этим пологом одна

и всё слушала, что говорилось,

поджидая удобного случая, —

Came and caught and held his hand like a creeper detaining

Тут она подбежала, схватила за руку,

как цепкий кустарник

Vainly a moment the deathward stride of the kings of the forest.

На мгновение тщетно цепляет властителя леса,

что направился к собственной смерти.

"Tarry awhile, Achilles; not yet have the war-horns clamoured.

«Подожди хоть чуть-чуть, Ахиллес,

ведь ещё не звучат боевые горнисты.

Nor have the scouts streamed yet from Xanthus fierily running.

И лазутчики не побежали от Ксанта

своим страстным бегом.

Lose a moment for her who has only thee under heaven.

Подари же минутку для той,

у кого только ты есть на свете.

Nay, had war sounded, thou yet wouldst squander that moment, Achilles,

И пока не взревела война,

и пока не растратил ты эту минутку, Ахилл,

Hearkening a woman’s fears and the voice of a dream in the midnight.

Так послушай же женские страхи

и голос кошмаров в ночи.

Art thou not gentle, even as terrible, lion of Hellas ?

Ты ведь нежный и даже ужасный герой,

лев Эллады?

Others have whispered the deeds of thy wrath; we have heard, but not seen it;

Мне другие шептали о том,

что ты делал во гневе;

мы лишь слышали, но не видали;

Marvelling much at their pallor and awe we have listened and wondered.

Было много чего удивительного

в этой бледности их, в этом страхе,

мы же слушали и поражались —

Never with thrall or slave-girl or captive saw I thee angered,

Никогда, ни с рабом, ни с рабынею девушкой

или же с пленным,

я не видела, чтобы ты гневался, злился,

Hero, nor any humble heart ever trembled to near thee.

О герой, ни одно из смиренных сердец

никогда не дрожало, когда ты был рядом.

Pardoning rather our many faults and our failures in service

Ты, скорее, готов был всегда нам простить

и ошибки, и всяческие неудачи

при нашем служении,

Lightly thou layest thy yoke on us, kind as the clasp of a lover

Очень лёгким же было ярмо у тебя,

как объятье любовника;

Sparing the weak as thou bleakest the mighty, O godlike Achilles.

И как слабых готов ты беречь и жалеть,

так же строг ты и резок для сильных,

Only thy equals have felt all the dread of the death-god within thee;

Только равные могут сполна ощутить

этот страх бога смерти в тебе,

We have presumed and played with the strength at which nations have trembled.

Нам же всем позволялось играться с той силой,

от которой дрожали народы.

Lo, thou hast leaned thy mane to the clutch of the boys and the maidens."

И вот так ты склонял золотистые кудри

для объятий ребят и девиц».

But to Briseis white-armed made answer smiling Achilles:

Белорукой своей Брисеиде

отвечал, улыбаясь, Ахилл:

"Something surely thou needs, for thou flatters long, O Briseis.

«Явно что-то тебе очень нужно,

потому что ты долго мне льстишь, Брисеида.

Tell me, O woman, thy fear or thy dream that my touch may dispel it,

Расскажи мне, о женщина,

или о сне твоём, или страхе,

чтобы я мог коснуться его и развеять.

White-armed net of bliss slipped down from the gold Aphrodite."

Чтобы сети блаженства твоих белых рук

соскользнули бы вниз с золотой Афродиты».

And to Achilles answered the captive white Briseis:

И Ахиллу ответила так белокожая пленница,

Брисеида, дочь Бриса:

"Long have they vexed my soul in the tents of the Greeks, O Achilles,

«Все те годы, как я оказалась

у греков в шатрах, Ахиллес,

Telling of Thetis thy mother who bore thee in caves of the Ocean

Меня странно в душе и волнует,

и даже тревожит рассказ о Фетиде,

родной твоей матери,

Clasped by a mortal and of her fear from the threats of the Ancients,

Что в пещерах вблизи океана тебя родила,

укрывая от смертных,

страшась угроз Древних,

Weavers of doom who play with our hopes and smile at our passions

Тех, кто ткут нам судьбу,

улыбаются нашим страстям,

и играются с нашей надеждой,

Painting Time with the red of our hearts on the web they have woven,

И рисуют узоры во Времени

алой краскою наших сердец,

что поймали они в свои сети.

How on the Ocean’s bosom she hid thee in vine-tangled Scyros

И тебя, словно у Океана в груди,

укрывала она в виноградниках острова Скирос,

Clothed like a girl among girls with the daughters of King Locoweeds,—

Одевая тебя словно девочку,

пряча средь дочерей Ликомеда, —

Art thou not fairer than woman’s beauty, yet great as Apollo ?—

Разве ты не прекраснее женской самой красоты,

разве ты не велик, словно бог Аполлон? —

Fearing Paris’ shafts and the anger of Delian Phoebus.

Опасаясь то стрел от Париса,

а то гнева дельфийского Фибеса,

или же Аполлона.

Now in the night has a vision three times besieged me from heaven.

А сегодня, в ночи,

ко мне трижды спускалось виденье.

Over the sea in my dream an argent bow was extended;

В моём сне, над водой океана

неожиданно, вдруг появился серебряный лук;

Nearing I saw a terror august over moonlit waters,

Рядом с ним, поверх вод, освещённых луной,

я увидела нечто, ужасное и благородное,

Cloud and a fear and a face that was young and lovely and hostile.

Я увидела облако, страх и лицо —

молодое, красивое, очень враждебное.

Then three times I heard arise in the grandiose silence,—

Затем трижды я слышала, как

посреди грандиозной тиши —

Still was the sky and still was the land and still were the waters,—

Тихо было вверху, в небесах,

тишина опустилась на землю,

затихло биение вод в океане —

Echoing a mighty voice, ‘Take back, O King, what thou gravest;

Поднимался внезапно могучий раскатистый голос:

“Царь, верни же назад, что успел ты награбить.

Strength, take thy strong man, sea, take thy wave, till the warfare eternal

О, ты сила, возьми же назад своего силача;

море, бейся волною, пока

будет вечно он нужен войне

Need him again to thunder through Asia’s plains to the Ganges.’

И пока вновь и вновь будет он грохотать

от равнин в странах Азии

до теченья великого Ганга”.

That fell silent, but nearer the beautiful Terror approached me,

Этот голос затих, но всё ближе ко мне

подходил тот прекраснейший Ужас,

Clang I heard of the argent bow and I gazed on Apollo.

И я слышала звон серебристого лука,

я смотрела в лицо Аполлона.

Shrilly I cried, for ’twas1 thee that the shaft of the heavens had yearned for,

И тогда я пронзительно там закричала,

потому что тот воин,

Что целил копьём в небеса, —

то был ты.

Thee that it sought like a wild thing in anger straight at its quarry,

Ты, что рыскал вокруг, словно зверь,

что идёт напролом за добычей,

Quivering into thy heel. I awoke and found myself trembling,

Заставляя всё тело дрожать, от макушки до пяток.

Я проснулась, увидела, что вся трясусь,

Held thee safe in my arms, yet hardly believed that thou livest.

И, хоть крепко тебя обнимала руками,

я с трудом убеждала себя, что ты жив.

Lo, in the night came this dream; on the morn thou arises for battle."

Вот такой этой ночью приснился мне сон;

ты же утром поднялся на битву».

But to Briseis white-armed made answer the golden Achilles:

В золотистой броне, Ахиллес

отвечал белорукой красотке:

"This was a dream indeed, O princess, daughter of Brises !

«Но ведь это был только лишь сон,

о принцесса, о дочка Бризеса!

Will it restrain Achilles from fight, the lion from preying ?

Ты считаешь, что это удержит Ахилла от боя,

словно льва от добычи?

Come, thou hast heard of my prowess and knowest what man is Achilles.

Позабудь, ведь ты слышала о моей доблести,

ведь ты знаешь меня, Ахиллеса.

Deemst thou so near my end ? or does Polyxena vex thee,

Тебе кажется, что мой конец так уж близок?

Или жалит тебя Поликсена,

Jealousy shaping thy dreams to frighten me back from her capture ?"

Что ревниво тебе шлёт такие вот сны,

только чтобы меня отпугнуть

и не стать моей пленницей?»

Passionate, vexed Briseis, smiting his arm with her fingers,

Раззадоренная Брисеида

страстно стукнула руку его своим кулачком,

Yet with a smile half-pleased made answer to mighty Achilles:

Но с улыбкою, всё же слегка извиняясь,

отвечала могучему воину:

"Thinkest thou I fear thee at all? I am brave and will chide thee and threaten.

«Думал, я испугалась тебя?

Я отважна, я буду тебе угрожать и ругать.

See that thou recklessly throw not, Achilles, thy life into battle

Так смотри ж, Ахиллес,

не бросай безрассудно свою жизнь в бою

Hurting this body, my world, nor venture sole midst thy foemen,

И не рань это тело, мой мир,

и не лезь в одиночку в толпе средь врагов,

Leaving thy shielder behind as oft thou art wont in thy war-rage

Позабыв о защите вдали за спиной,

Как, бывало, ты делал в азарте сраженья,

Lured by thy tempting gods who seek their advantage to slay thee.

Поддаваясь приманкам богов,

что всё время хотят твоей смерти.

Fighting divinely, careless of all but thy spear and thy foeman.

Милый, бейся как бог,

не заботясь вообще ни о чём, кроме как

боевого копья и врага пред тобою.

Cover thy limbs with thy shield, speed slowly restraining thy coursers.

Прикрывая щитом своё тело,

не спеши рвать вперёд боевого коня.

Dost thou not know all the terrible void and cold desolation

Ты не знаешь, Ахилл, как страшна пустота,

как губительны холод и мрак одиночества

Once again my life must become if I lose thee, Achilles?

И чем станет опять моя жизнь,

если я потеряю тебя, о Ахилл!

Twice then thus wilt thou smite me, O hero, a desolate woman?

Ты тогда ведь два раза ударишь меня,

о герой, одинокую женщину?

I will not stay behind on an earth that is empty and kingless.

Я не стану тогда оставаться на этой земле,

что вновь станет пустой и недоброй.

Into the grave I will leap, through the fire I will burn, I will follow

Я ведь прыгну в могилу,

пройду сквозь огонь и сгорю,

но я всё же пойду за тобой

Down into Hades’ depths or wherever thy footsteps go clanging,

Вниз, в глубины Аида,

куда бы ты там не пошёл,

Hunting thee always,—didst thou not seize me here for thy pleasure?—

Буду гнаться всегда и везде за тобой —

разве ты не ловил меня здесь,

чтобы мной наслаждаться?

Stronger there by my love as thou than I here, O Achilles.

И ты станешь сильнее в сраженьи

от моей бесконечной любви,

пока я буду здесь, Ахиллес.

Thou shalt not dally alone with Polyxena safe in the shadows."

Ты не станешь один развлекаться

с Поликсеной, спасаясь в тени».

But to Briseis answered the hero, mighty Pelides,

Отвечал Брисеиде герой,

отвечал ей могучий Пелид,

Holding her delicate hands like gathered flowers in his bosom,

Он прижал её тонкие руки к груди,

словно нежный букет,

Pressing her passionate mouth like a rose that trembles with beauty:

И, коснувшись её страстных губ,

что дрожали как алая роза, сказал:

"There then follow me even as I would have drawn thee, O woman,

«Тогда следуй за мной,

словно я потяну за собою тебя,

о прекрасная женщина,

Voice that chimes with my soul and hands that are eager for service,

И чей голос звенит и созвучен с моею душой

и с руками, что жаждут служения,

Beautiful spoil beloved of my foemen, perfect Briseis.

О прекрасный трофей, о добыча моя,

та, которую сильно любил и лелеял мой враг,

Брисеида, само совершенство.

But for the dreams that come to us mortals sleeping or waking,

Что касается тех сновидений,

что приходят к нам, смертным, во сне, наяву,

Shadows are these from our souls and who shall discern what they figure?

Это тени людских наших душ,

и кто сможет понять,

что они сообщают и что они значат?

Fears from the heart speak voiced like Zeus, take shape as Apollo.

Страхи сердца звучат,

словно голос, идущий от Зевса,

словно это сказал Аполлон.

But were they truer than Delphi’s cavern voice or Duodena’s

Но правдивей ли их голоса,

чем слова из дельфийской пещеры

или стон Дуодена,

Moan that seems wind in his oaks immemorable, how should they alter 

Что похож на стенания ветра средь древних дубов,

да и как те слова

могут что-то вообще изменить —

Fate that the stern gods have planned from the first when the earth was unfathomed,

Изменить ту судьбу,

что суровые, неумолимые боги

Заложили ещё в те времена,

когда наша земля была неизученной

Shapeless the gyre of the sun ? For dream or for oracle adverse

И бесформенной массой неслась возле солнца?

Или, если уж есть предсказанья,

виденья чего-то плохого,

Why should man swerve from the path of his feet? The gods have invented

То с чего человек должен вдруг уйти в сторону

от тропы, по которой пошли его стопы?

Only one way for a man through the world, O my slave-girl Briseis,

Боги изобрели лишь один и единственный путь,

путь, которым идёт человек в этом мире,

о рабыня моя Брисеида,

Valiant to be and noble and truthful and just to the humble.

Быть отважным и быть благородным,

быть правдивым

и быть справедливым к смиренным.

Only one way for a woman, to love and serve and be faithful.

И для женщины есть лишь один только путь:

быть ей верной, служить и любить.

This observe, thy task in thy destiny noble or fallen;

Видно, это и есть твоё дело в судьбе,

благородной иль павшей;

Time and result are the gods’; with these things be not thou troubled."

Время и результат — это то, чем заведуют боги;

нам не нужно об этом заботиться, переживать».

So he spoke and kissed her lips and released her and parted.

Он сказал, поцелуем коснулся её алых губ

и тем самым её отпустил и расстался.

Out from the tent he strode and into his chariot leaping

Он шагнул из палатки,

вскочил в колесницу,

Seized the reins and shouted his cry and drove with a far-borne

Ухватил свои вожжи, и крикнул свой клич,

и понёсся вперёд

Sound of wheels mid the clamour of hooves and neigh of the war-steeds

С раздающимся вдаль грохотаньем колёс;

среди ржанья коней,

среди цокота нетерпеливых копыт

Swift through the line of the tents and forth from the heart of the leaguer.

Быстро он пролетел вдоль палаток

и выскочил прямо из лагеря.

Over the causeway Troy ward thundered the wheels of Achilles.

По мощёной троянской дороге

загремела его колесница.

After him crashing loud with a fierce and resonant rumour

А за ним, с оглушительным лязгом и грохотом,

понеслись в бой вожди, племена и народы,

Chieftains impetuous prone to the mellay and swift at the war-cry

Подхватив клич войны,

те, кто жаждали битвы

Came, who long held from the lust of the spear and the joy of the war-din

И так долго удерживались

от желанья взять в руки копьё

и от радости грохота боя, —

Rushed over earth like hawks released through the air; a shouting

Все они понеслись по земле,

словно соколы, выпущенные на свободу;

Limitless rolled behind, for nations followed each war-cry.

Оглушительный крик, безграничный, бескрайний,

покатился за ним — то кричали народы,

и у каждого был свой особенный клич.

Lords renowned of the northern hills and the plains and the coast-lands,

Знаменитые лорды равнин,

побережий и северных гор,

Many a Dorian, many a Pthian, many a Hellene,

Колоссальное множество фтийцев,

дорийцев и эллинов,

Names now lost to the ear though then reputed immortal !

Имена, что сейчас уже ничего и не скажут,

хотя в те времена они были бессмертны!

Night has swallowed them, Zeus has devoured the light of his children;

Всех их, всех поглотила огромная Ночь,

Зевс пожрал свет своих же детей;

Drawn are they back to his bosom vast whence they came in their fierceness

И они были втянуты снова обратно в грудь Зевса,

из которой когда-то свирепо пришли,

Thinking to conquer the earth and dominate Time and his ages

Думая только о том, как бы завоевать эту землю,

как бы им получить

власть над Временем и над веками,

Nor on their left less thick came numerous even as the sea-sands

Хотя все их неисчислимые толпы

не оставили даже следа,

Как песчаный рисунок стирает волною

на пляже у моря.

Forth from the line of the leaguer that skirted the far-sounding waters,

Впереди этой армии воинов,

огибавшей гремящие воды,

Ranked behind Tydeus’ son and the Spartan, bright Menelaus,

Ряд за рядом, за Спартой,

за доблестным Менелаем, за сыном Тайдида

Ithaca’s chief and Epeus, Idomeneus lord of the Cretans,

Шли и шли: вождь Итаки с Эпюсом,

шёл Идоменей, царь острова Крит,

Acamos, Nestor, Neleus’ son, and the brave Ephialtus,

Шёл Акамос и Нестор,

сын Нелея, и рядом — храбрец Эфиалтус,

Prothous, Meges, Leitus the bold and the king Prothoënor,

Шёл и Протос, и Мегес, и царь Профенор,

а за ними — уверенный Лейт,

Wise Alceste’s son and the Lemnian, stern Philoctetes,

Мудрый не по годам, сын Алькеста, лемниец,

и суровый герой Филоктет —

These and unnumbered warlike captains marching the Argives.

Все они, без числа и без счёта,

окрылённые духом войны,

маршем шли Аргивяне.

Last in his spacious car drove shaping the tread of his armies,

И последним, в широкой повозке,

направляя вперёд свои армии,

Even as a shepherd who follows his flock to the green of the pastures,

Как пастух, что идёт за своею отарой

к зелёным лугам,

Atreus’ far-famed son, the monarch great Agamemnon.

Ехал Агамемнон, всем известный великий монарх,

сын Атрея.

They on the plain moved out and gazing far over the pastures

И когда они шли по равнине

и их взоры смотрели вперёд, поверх пастбищ,

Saw behind Xanthus rolling with dust like a cloud full of thunder,

Они вдруг увидали за Ксанфом,

как к ним катится пыльное грозное облако,

Ominous, steadily nearing, shouting their war-cry the Trojans.

Приближаясь зловеще всё ближе и ближе,

с громогласными кличами Трои.