Sri Aurobindo

Шри Ауробиндо

SAVITRI

САВИТРИ

Book One

Книга Первая

THE BOOK OF BEGINNINGS

КНИГА НАЧАЛ

Canto I

Песня I

THE SYMBOL DAWN

СИМВОЛИЧЕСКИЙ РАССВЕТ

It was the hour before the Gods awake.

Был час перед тем, как проснуться Богам.

Across the path of the divine Event

Поперёк пути божественного События

The huge foreboding mind of Night, alone

Огромный, предвещающий недоброе ум Ночи, один,

In her unlit temple of eternity,

В её неосвещённом храме вечности,

Lay stretched immobile upon Silence' marge.

Лежал, неподвижно растянувшись на краю Безмолвия.

Almost one felt, opaque, impenetrable,

Почти что ощущалась тёмная, непроницаемая,

In the sombre symbol of her eyeless muse

В мрачном символе её[1] слепого размышления,

The abysm of the unbodied Infinite;

Пучина бестелесной Бесконечности;

A fathomless zero occupied the world.

Бездонный нуль заполнил мир.

A power of fallen boundless self awake

Проснулась сила падшего неограниченного “я”

Between the first and the last Nothingness,

Меж первым и последним Небытием,

Recalling the tenebrous womb from which it came,

И призывая вновь сумрачное лоно, из которого пришла,

Turned from the insoluble mystery of birth

Отвернулась прочь от нерешаемой мистерии рождения,

And the tardy process of mortality

От медленного процесса умирания,

And longed to reach its end in vacant Nought.

И страстно захотела достичь своего предела в незанятом Ничто.

As in a dark beginning of all things,

Словно в тёмном начале всего,

A mute featureless semblance of the Unknown

Безмолвная, без признаков, поверхностная сторона Неведомого,

Repeating for ever the unconscious act,

Всё время повторяя неосознанное действие,

Prolonging for ever the unseeing will,

Всё время продолжая невидящую волю,

Cradled the cosmic drowse of ignorant Force

Баюкала космическую дремоту невежественной Силы,

Whose moved creative slumber kindles the suns

Чей динамичный созидающий сон зажигает солнца

And carries our lives in its somnambulist whirl.

И несёт наши жизни в её сомнамбуличном вихре.

Athwart the vain enormous trance of Space,

Наперекор пустому, громадному трансу Пространства,

Its formless stupor without mind or life,

Его бесформенному ступору без жизни и ума,

A shadow spinning through a soulless Void,

Как тень, что неслась, вращаясь сквозь бездушную Пустоту,

Thrown back once more into unthinking dreams,

Откинутая снова, вспять, в бездумные видения,

Earth wheeled abandoned in the hollow gulfs

Земля кружилась, брошенная в тех пустынных безднах,

Forgetful of her spirit and her fate.

Забыв свой дух и свою судьбу.

The impassive skies were neutral, empty, still.

Бесстрастные небеса были безучастны, пусты и спокойны.

Then something in the inscrutable darkness stirred;

Затем что-то в этой непостижимой тьме пошевельнулось;

A nameless movement, an unthought Idea

Движение без имени, Идея вне мышления,

Insistent, dissatisfied, without an aim,

Настойчивое, неудовлетворённое, без цели,

Something that wished but knew not how to be,

Нечто, желавшее быть, но не знающее как,

Teased the Inconscient to wake Ignorance.

Дразнило Несознание пробудить Невежество.

A throe that came and left a quivering trace,

Те родовые муки, что пришли и оставили дрожащий след,

Gave room for an old tired want unfilled,

Уступили место старой, надоевшей, неутолённой жажде

At peace in its subconscient moonless cave

В покое, в своей безлунной нише подсознания,

To raise its head and look for absent light,

Поднять голову и искать отсутствующий свет,

Straining closed eyes of vanished memory,

Напрягая в закрытых глазах исчезнувшую память,

Like one who searches for a bygone self

Как тот, кто ищет своё прошлое “я”

And only meets the corpse of his desire.

Но лишь встречает мёртвые останки своего желания.

It was as though even in this Nought's profound,

Было так, как если б даже в этой глубине Ничто,

Even in this ultimate dissolution's core,

Даже в этой сердцевине предельного распада,

There lurked an unremembering entity,

Таилась некая невспоминаемая сущность,

Survivor of a slain and buried past

Что выжила в убитом и похороненном прошлом,

Condemned to resume the effort and the pang,

Которой суждено восстановить усилие и боль,

Reviving in another frustrate world.

Ожив в ещё одном ненужном мире.

An unshaped consciousness desired light

Бесформенное сознание хотело света,

And a blank prescience yearned towards distant change.

А чистое предвидение устремлялось к далёкому изменению.

As if a childlike finger laid on a cheek

И словно детский пальчик, лёгший на щёку,

Reminded of the endless need in things

Напомнивший о нескончаемой нужде во всём

The heedless Mother of the universe,

Невнимательной Матери вселенной,

An infant longing clutched the sombre Vast.

Младенческое страстное стремление охватило сумрачный Простор.

Insensibly somewhere a breach began:

Неощутимо где-то появилась брешь:

A long lone line of hesitating hue

Длинная одинокая линия изменчивого цвета,

Like a vague smile tempting a desert heart

Как смутная улыбка, искушая опустошённое сердце,

Troubled the far rim of life's obscure sleep.

Тревожила далёкую границу неясного сна жизни.

Arrived from the other side of boundlessness

Пришедший из другого края безграничности

An eye of deity peered through the dumb deeps;

Глаз божества пронзил насквозь немые глубины;

A scout in a reconnaissance from the sun,

Казалось, он лазутчиком разведки солнца,

It seemed amid a heavy cosmic rest,

Среди тяжёлого космического покоя,

The torpor of a sick and weary world,

Оцепенения больного, усталого мира,

To seek for a spirit sole and desolate

Должен был искать одинокий и покинутый дух,

Too fallen to recollect forgotten bliss.

Что слишком низко пал, чтобы вновь собрать забытое блаженство.

Intervening in a mindless universe,

Вторгаясь в бездумную вселенную,

Its message crept through the reluctant hush

Его послание прокралось сквозь сопротивляющуюся тишину,

Calling the adventure of consciousness and joy

Позвав за приключением сознания и радости,

And, conquering Nature's disillusioned breast,

И покоряя разочарованную душу Природы,

Compelled renewed consent to see and feel.

Добилось заново согласия смотреть и ощущать.

A thought was sown in the unsounded Void,

Была посеяна мысль в беззвучной Пустоте,

A sense was born within the darkness' depths,

В глубинах темноты родилось чувство,

A memory quivered in the heart of Time

В сердце Времени затрепетала память,

As if a soul long dead were moved to live:

Всё было, словно душу, что давно мертва, подталкивали жить:

But the oblivion that succeeds the fall,

Но то забвение, что приходит за падением,

Had blotted the crowded tablets of the past,

Покрыло пятнами многочисленные записи о прошлом,

And all that was destroyed must be rebuilt

И надо было всё разрушенное восстанавливать опять,

And old experience laboured out once more.

И переосмысливать заново прежний опыт.

All can be done if the god-touch is there.

Всё можно сделать, если есть касанье бога.

A hope stole in that hardly dared to be

Надежда крадучи проникла в то, что с трудом осмеливалось быть

Amid the Night's forlorn indifference.

Среди одинокого безразличия Ночи.

As if solicited in an alien world

Словно проситель в неком чуждом мире,

With timid and hazardous instinctive grace,

С застенчивой и опасной инстинктивной грацией,

Orphaned and driven out to seek a home,

Осиротелый и гонимый отыскивать свой дом,

An errant marvel with no place to live,

Блуждающее чудо, у которого нет места, чтобы жить,

Into a far-off nook of heaven there came

В далёком закоулке небес появился

A slow miraculous gesture's dim appeal.

Неясный призыв неторопливого чудодейственного жеста.

The persistent thrill of a transfiguring touch

Настойчивая вибрация преобразующего касания

Persuaded the inert black quietude

Сумела убедить инертное чёрное спокойствие,

And beauty and wonder disturbed the fields of God.

А красота и чудо взволновали эти сферы Бога.

A wandering hand of pale enchanted light

Блуждающая рука бледного чарующего света,

That glowed along a fading moment's brink,

Пылающего по грани исчезающего мига,

Fixed with gold panel and opalescent hinge

Скрепила золотой панелью и опаловыми петлями

A gate of dreams ajar on mystery's verge.

Врата мечтаний, слегка открытые на краю мистерии.

One lucent corner windowing hidden things

Один светящийся угол, показавший скрытое,

Forced the world's blind immensity to sight.

Заставил слепую необъятность мира видеть.

The darkness failed and slipped like a falling cloak

Тьма ослабела и соскользнула, словно падающий плащ

From the reclining body of a god.

С назад откинувшегося тела бога.

Then through the pallid rift that seemed at first

Затем, сквозь бледную трещину, что казалась поначалу

Hardly enough for a trickle from the suns,

Едва достаточной для ручейка из солнц,

Outpoured the revelation and the flame.

Потоком хлынули откровение и пламя.

The brief perpetual sign recurred above.

Короткий вечный знак вновь появился наверху.

A glamour from unreached transcendences

Очарование из недостижимых трансцендентностей,

Iridescent with the glory of the Unseen,

Переливающееся славой Незримого,

A message from the unknown immortal Light

Послание неведомого бессмертного Света,

Ablaze upon creation's quivering edge,

Сверкали на трепещущем краю творения,

Dawn built her aura of magnificent hues

Заря выстраивала свою ауру изумительных оттенков

And buried its seed of grandeur in the hours.

Сажая свои семена величия в часы.

An instant's visitor the godhead shone.

Сияло божество, гость мгновения.

On life's thin border awhile the Vision stood

На тонкой границе жизни ненадолго поднялось Видение,

And bent over earth's pondering forehead curve.

И наклонилось над задумчивым изгибом лба земли.

Interpreting a recondite beauty and bliss

Переводя запрятанную красоту и блаженство

In colour's hieroglyphs of mystic sense,

В иероглифы цвета с мистическим смыслом,

It wrote the lines of a significant myth

Оно писало строки мифа-указания,

Telling of a greatness of spiritual dawns,

Рассказывая о величии рассветов духа,

A brilliant code penned with the sky for page.

Алмазным кодом, что чертил на небе как на листе.

Almost that day the epiphany was disclosed

В тот день почти открылось то прозрение,

Of which our thoughts and hopes are signal flares;

Для которого наши мысли и надежды — сигнальные огни;

A lonely splendour from the invisible goal

Одинокое великолепие незримой цели

Almost was flung on the opaque Inane.

Было почти наброшено на тёмное Ничто.

Once more a tread perturbed the vacant Vasts;

Ещё раз поступь взбудоражила незанятые Просторы;

Infinity's centre, a Face of rapturous calm

Центр Бесконечности, Лик восторженного спокойствия

Parted the eternal lids that open heaven;

Размежил веки вечного, что открывают небеса;

A Form from far beatitudes seemed to near.

Казалось, стала ближе Форма из далёких блаженств.

Ambassadress twixt eternity and change,

Посредница между вечностью и изменением,

The omniscient Goddess leaned across the breadths

Всеведующая Богиня наклонилась через шири,

That wrap the fated journeyings of the stars

Что окружают предопределённые маршруты звёзд,

And saw the spaces ready for her feet.

И увидела пространства, ожидающие её стопы.

Once she half looked behind for her veiled sun,

Один раз она наполовину оглянулась на своё прикрытое вуалью солнце,

Then, thoughtful, went to her immortal work.

Затем, задумавшись, пошла к своей бессмертной работе.

Earth felt the Imperishable's passage close:

Земля почувствовала — ход Нерушимого стал ближе:

The waking ear of Nature heard her steps

Проснувшееся ухо Природы ощутило её шаги,

And wideness turned to her its limitless eye,

И широта обратила к ней свой беспредельный взгляд,

And, scattered on sealed depths, her luminous smile

И тут, рассеянная по скрываемым глубинам, её светящаяся улыбка

Kindled to fire the silence of the worlds.

Зажгла огнём безмолвие миров.

All grew a consecration and a rite.

Всё становилось посвящением и обрядом.

Air was a vibrant link between earth and heaven;

Воздух был вибрирующей связью меж землёй и небесами;

The wide-winged hymn of a great priestly wind

Ширококрылый гимн великого священного ветра

Arose and failed upon the altar hills;

Поднялся и затих на алтаре холмов;

The high boughs prayed in a revealing sky.

Высокие ветви молились открывающемуся небу.

Here where our half-lit ignorance skirts the gulfs

Здесь, где наше полуосвещённое невежество идёт по краю бездн

On the dumb bosom of the ambiguous earth,

На немой груди двусмысленной земли,

Here where one knows not even the step in front

Здесь, где никто не знает даже на шаг перед собой,

And Truth has her throne on the shadowy back of doubt

А Истина поставила свой трон на призрачном фундаменте сомнения,

On this anguished and precarious field of toil

На этом мучительном и ненадёжном поле тяжкого труда

Outspread beneath some large indifferent gaze,

Простёртая под каким-то широким беспристрастным взглядом,

Impartial witness of our joy and bale,

Непредвзятый свидетель нашей радости и беды,

Our prostrate soil bore the awakening ray.

Наша поверженная почва несла пробуждающий луч.

Here too the vision and prophetic gleam

Здесь также блеск видения и пророчества

Lit into miracles common meaningless shapes;

Зажёгся чудесами в обычных, малозначащих формах;

Then the divine afflatus, spent, withdrew,

Затем божественное озарение, исчерпавшись, отошло назад,

Unwanted, fading from the mortal's range.

Став нежеланным, постепенно исчезая из сферы смертных.

A sacred yearning lingered in its trace,

Священное стремление оставалось в его следе,

The worship of a Presence and a Power

Служение Присутствию и Силе

Too perfect to be held by death-bound hearts,

Слишком совершенным, чтобы быть у смертью ограниченных сердец,

The prescience of a marvellous birth to come.

Предвидение удивительного рождения, что должно придти.

Only a little the god-light can stay:

Лишь немногое свет бога может удержать:

Spiritual beauty illumining human sight

Духовную красоту, озаряющую взгляд человека

Lines with its passion and mystery Matter's mask

Чертами своей страсти и маской таинства Материи,

And squanders eternity on a beat of Time.

И расточительства вечности на каждом миге Времени.

As when a soul draws near the sill of birth,

Как душа тянется ближе к порогу рождения,

Adjoining mortal time to Timelessness,

Присоединяя смертное время к Безвременью,

A spark of deity lost in Matter's crypt

Как искра божества, что падает в подземный склеп Материи,

Its lustre vanishes in the inconscient planes,

Теряет свой блеск в неосознающих планах,

That transitory glow of magic fire

Так этот временный накал магического огня

So now dissolved in bright accustomed air.

Сейчас растворился в яркой привычной атмосфере.

The message ceased and waned the messenger.

Послание иссякло и ушёл посланник.

The single Call, the uncompanioned Power,

Тот одинокий Зов, та необщительная Сила,

Drew back into some far-off secret world

Втянула назад, в некий отдалённый тайный мир

The hue and marvel of the supernal beam:

Цвет и чудо небесного луча:

She looked no more on our mortality.

Она[2] не смотрела больше на наш мир смертных.

The excess of beauty natural to god-kind

Избыток красоты, обычный для богов,

Could not uphold its claim on time-born eyes;

Не смог бы удержать свои права на взгляд родившихся во времени;

Too mystic-real for space-tenancy

Её основу славы, слишком мистично-реальную

Her body of glory was expunged from heaven:

Для существующего временно пространства, вычеркнули из небес:

The rarity and wonder lived no more.

Редкое и чудесное перестало существовать.

There was the common light of earthly day.

И вот обычный свет земного дня.

Affranchised from the respite of fatigue

На волю вырвавшись от тяжкого труда,

Once more the rumour of the speed of Life

Снова молва о быстроте Жизни

Pursued the cycles of her blinded quest.

Преследовала циклы её слепого поиска.

All sprang to their unvarying daily acts;

Все устремились к своим неизменным повседневным делам;

The thousand peoples of the soil and tree

Многотысячное население земли и деревьев

Obeyed the unforeseeing instant's urge,

Подчинялось импульсу непредсказуемого мгновения

And, leader here with his uncertain mind,

И, первый среди них, со своим ненадёжным умом,

Alone who stares at the future's covered face,

Единственный, кто всматривается в скрытый лик будущего,

Man lifted up the burden of his fate.

Человек — взвалил на себя ношу своей судьбы.

   And Savitri too awoke among these tribes

   Савитри тоже пробудилась среди тех племён,

That hastened to join the brilliant Summoner's chant

Которые спешили присоединиться к гимну сверкающего Глашатая

And, lured by the beauty of the apparent ways,

И, соблазнённые красотой видимых путей,

Acclaimed their portion of ephemeral joy.

Шумно приветствовали свою долю эфемерной радости.

Akin to the eternity whence she came,

Сродни той вечности, из которой она вышла,

No part she took in this small happiness;

Она не принимала участия в этом маленьком счастье;

A mighty stranger in the human field,

Могучий странник в сфере человека,

The embodied Guest within made no response.

Обрётший тело, Гость внутри, не отзывался.

The call that wakes the leap of human mind,

Тот зов, что пробуждает выскочить ум человека,

Its chequered eager motion of pursuit,

Его разнообразную нетерпеливую погоню,

Its fluttering-hued illusion of desire,

Его, в порхающих тонах иллюзию желания,

Visited her heart like a sweet alien note.

Пришёл в её сердце как сладкая чужая нота.

Time's message of brief light was not for her.

Послание короткого света Времени пришло не для неё.

In her there was the anguish of the gods

Внутри неё сидела мучительная боль богов,

Imprisoned in our transient human mould,

Заключённых в нашу недолговечную человеческую плоть,

The deathless conquered by the death of things.

Страдание бессмертия, побеждаемого смертью.

A vaster Nature's joy had once been hers,

Когда-то радость из более широкой Природы была её,

But long could keep not its gold heavenly hue

Но не смогла надолго удержать свой золотой небесный цвет

Or stand upon this brittle earthly base.

Или устоять на этой ломкой земной основе.

A narrow movement on Time's deep abysm,

Стеснённое движение над глубокой бездной Времени,

Life's fragile littleness denied the power,

Хрупкую малость Жизни, отвергающую силу,

The proud and conscious wideness and the bliss

Гордость, осознающую широту и блаженство

She had brought with her into the human form,

Она принесла с собой в форму человека,

The calm delight that weds one soul to all,

Спокойный восторг, что сочетает душу одного со всеми,

The key to the flaming doors of ecstasy.

Ключ к пламенеющим дверям экстаза.

Earth's grain that needs the sap of pleasure and tears

Особенность земли, которой нужен сок удовольствия и слёз,

Rejected the undying rapture's boon:

Отвергла дар бессмертного восторга:

Offered to the daughter of infinity

Она дала свой страстоцвет любви и судьбы,

Her passion-flower of love and doom she gave.

Предложив его дочери бесконечности.

In vain now seemed the splendid sacrifice.

Ненужной сейчас казалась эта роскошная жертва.

A prodigal of her rich divinity,

Щедрость своей богатой божественности,

Her self and all she was she had lent to men,

Саму себя и всё, чем она была, она одолжила людям,

Hoping her greater being to implant

Надеясь что её более великое существо сумеет поселить

And in their body's lives acclimatise

И приспособить к жизни в их телах

That heaven might native grow on mortal soil.

То, что небеса могут естественно вырастить на смертной почве.

Hard is it to persuade earth-nature's change;

Тяжело убедить земную природу измениться;

Mortality bears ill the eternal's touch:

Смертное с болью переносит касание вечного:

It fears the pure divine intolerance

Оно боится чистой божественной нетерпимости

Of that assault of ether and of fire;

Этой атаки эфира и огня;

It murmurs at its sorrowless happiness,

Оно щебечет в своём безгорестном счастье,

Almost with hate repels the light it brings;

Почти с ненавистью отвергает свет, что приносит вечное;

It trembles at its naked power of Truth

Оно дрожит от его оголённой силы Истины,

And the might and sweetness of its absolute Voice.

И могущества, и сладости его абсолютного Голоса.

Inflicting on the heights the abysm's law,

Навязывая высотам закон пучин,

It sullies with its mire heaven's messengers:

Оно пятнает своей грязью посланников небес:

Its thorns of fallen nature are the defence

Его шипы падшей природы — та защита,

It turns against the saviour hands of Grace;

Которую оно обращает против спасительных рук Милости;

It meets the sons of God with death and pain.

Оно встречает сыновей Бога смертью и болью.

A glory of lightnings traversing the earth-scene,

Слава озарений, пересекающих земную сцену,

Their sun-thoughts fading, darkened by ignorant minds,

Их солнца-мысли меркнут, затемняемые невежественными умами,

Their work betrayed, their good to evil turned,

Их работа предается, их добро поворачивается во зло,

The cross their payment for the crown they gave,

Крест — вот плата за корону, что они дают,

Only they leave behind a splendid Name.

Они оставляют после себя лишь прекрасное Имя.

A fire has come and touched men's hearts and gone;

Огонь пришёл, коснулся человеческих сердец и ушёл;

A few have caught flame and risen to greater life.

Немногие уловили пламя и выросли до более великой жизни.

Too unlike the world she came to help and save,

Слишком непохожей на этот мир, она пришла помочь и спасти,

Her greatness weighed upon its ignorant breast

Её величие надавило на его[3] невежественную грудь,

And from its dim chasms welled a dire return,

И из его неясной бездны выплеснулась страшная отдача,

A portion of its sorrow, struggle, fall.

Часть от его страдания, борьбы, падения.

To live with grief, to confront death on her road,-

Жить вместе с горем, противостоять смерти на своём пути, —

The mortal's lot became the Immortal's share.

Доля смертной обернулась участью Бессмертной.

Thus trapped in the gin of earthly destinies,

Так, пойманная в западню земных судеб,

Awaiting her ordeal's hour abode,

Ожидая часа своего сурового испытания,

Outcast from her inborn felicity,

Изгнанная из своего прирождённого счастья,

Accepting life's obscure terrestrial robe,

Принимая мрачное земное одеяние жизни,

Hiding herself even from those she loved,

Скрывая своё "я" даже от тех, кого она любила,

The godhead greater by a human fate.

Божественность становилась более великой от человеческой судьбы.

A dark foreknowledge separated her

Тёмное предвидение отделило её

From all of whom she was the star and stay;

Ото всех, кому она была звездой и опорой;

Too great to impart the peril and the pain,

Слишком великая, чтобы делиться этой опасностью и болью,

In her torn depths she kept the grief to come.

В своих израненных глубинах она таила горе, что должно придти.

As one who watching over men left blind

Как тот, кто смотрит за людьми, оставшимися слепыми,

Takes up the load of an unwitting race,

Она взвалила ношу незнающей об этом расы,

Harbouring a foe whom with her heart she must feed,

Приютив врага, которого должна была питать своим сердцем,

Unknown her act, unknown the doom she faced,

Не зная что делать, не зная судьбы, перед которой стояла,

Unhelped she must foresee and dread and dare.

Без помощи она должна была предвидеть, и бояться, и посметь.

The long-foreknown and fatal morn was here

Давно предсказанное, роковое утро наступило,

Bringing a noon that seemed like every noon.

И принесло с собою день, что выглядел как всякий день.

For Nature walks upon her mighty way

Ибо Природа шагает своим могучим путём

Unheeding when she breaks a soul, a life;

Не замечая, когда она разбивает душу, жизнь;

Leaving her slain behind she travels on:

Убитого оставив позади, она проходит дальше:

Man only marks and God's all-seeing eyes.

Лишь человек заметит это, да всевидящее око Бога.

Even in this moment of her soul's despair,

И даже в тот момент отчаяния своей души,

In its grim rendezvous with death and fear,

В своём зловещем свидании со смертью и страхом,

No cry broke from her lips, no call for aid;

Ни один стон не вырвался из её уст, ни один зов о помощи;

She told the secret of her woe to none:

Она никому не поведала тайну своего горя:

Calm was her face and courage kept her mute.

Спокойным было её лицо и смелость делала её безмолвной.

Yet only her outward self suffered and strove;

Только её внешнее “я” страдало и боролось;

Even her humanity was half divine:

Даже человеческие качества в ней стали полубожественными.

Her spirit opened to the Spirit in all,

Её дух открылся Духу во всём,

Her nature felt all Nature as its own.

Её природа ощутила всю Природу, как свою.

Apart, living within, all lives she bore;

Обособленная, живя внутри, она поддерживала все жизни;

Aloof, she carried in herself the world:

Отстранённая, она несла в себе весь мир:

Her dread was one with the great cosmic dread,

Её страх стал единым с великим космическим страхом,

Her strength was founded on the cosmic mights;

Её сила опиралась на космические могущества;

The universal Mother's love was hers.

Любовь вселенской Матери была её любовью.

Against the evil at life's afflicted roots,

И перед злом в измученных основах жизни

Her own calamity its private sign,

Её беда была его частичным знаком,

Of her pangs she made a mystic poignant sword.

Из своей боли она сделала мистический острый меч.

A solitary mind, a world-wide heart,

Уединённый ум, широкое как мир сердце,

To the lone Immortal's unshared work she rose.

Для этой одинокой неразделимой работы Бессмертной поднялась она.

At first life grieved not in her burdened breast:

Вначале жизнь не горевала в её стесненной груди:

On the lap of earth's original somnolence

На коленях первозданной дремоты земли

Inert, released into forgetfulness,

Инертная, освободившись в забытьи,

Prone it reposed, unconscious on mind's verge,

Она лежала, отдыхала, в несознании на краю ума,

Obtuse and tranquil like the stone and star.

Оглушённая и спокойная, как камень или звезда.

In a deep cleft of silence twixt two realms

В глубоком ущелье молчания между двумя царствами

She lay remote from grief, unsawn by care,

Она лежала вдалеке от горя, незатронутая заботой,

Nothing recalling of the sorrow here.

Ничто не напоминало здесь о печали.

Then a slow faint remembrance shadowlike moved,

Затем мелькнуло медленное слабое воспоминание, похожее на тень,

And sighing she laid her hand upon her bosom

И, вздохнув, она сложила руки на своей груди

And recognised the close and lingering ache,

И осознала близкую и тянущую боль,

Deep, quiet, old, made natural to its place,

Глубокую, тихую, застарелую, ставшую естественной в этом месте,

But knew not why it was there nor whence it came.

Но не знающую, ни почему она была там, ни откуда она пришла.

The Power that kindles mind was still withdrawn:

Та Сила, что зажигает ум, была ещё втянута:

Heavy, unwilling were life's servitors

Тяжёлыми, безвольными были слуги жизни,

Like workers with no wages of delight;

Словно рабочие, которым не платят удовольствием;

Sullen, the torch of sense refused to burn;

Угрюмый факел чувства отказывался гореть;

The unassisted brain found not its past.

Лишённый помощи мозг не находил своего прошлого.

Only a vague earth-nature held the frame.

Только смутная земная природа поддерживала этот каркас.

But now she stirred, her life shared the cosmic load.

Но вот она[4] пошевелилась, и жизнь её впряглась в космическую ношу.

At the summons of her body's voiceless call

По беззвучному призыву её тела,

Her strong far-winging spirit travelled back,

Её сильный широко-крылый дух полетел назад,

Back to the yoke of ignorance and fate,

Назад, к ярму невежества и судьбы,

Back to the labour and stress of mortal days,

Назад, к труду и гнёту смертных дней,

Lighting a pathway through strange symbol dreams

Освещая путь сквозь странные символические видения,

Across the ebbing of the seas of sleep.

Через отлив морей сна.

Her house of Nature felt an unseen sway,

Её дом Природы ощутил невидимый толчок,

Illumined swiftly were life's darkened rooms,

Быстро озарились затемнённые комнаты жизни,

And memory's casements opened on the hours

И створки памяти открылись для часов,

And the tired feet of thought approached her doors.

А усталые ноги мысли устремились к её дверям.

All came back to her: Earth and Love and Doom,

Всё снова возратилось к ней: Земля, Любовь и Рок,

The ancient disputants, encircled her

Эти древние спорщики, окружили её

Like giant figures wrestling in the night:

Словно гигантские фигуры, борющиеся в ночи:

The godheads from the dim Inconscient born

Божества, рождённые из тусклого Несознания

Awoke to struggle and the pang divine,

Пробудились для борьбы и божественной боли,

And in the shadow of her flaming heart,

И в тени от её пламенеющего сердца,

At the sombre centre of the dire debate,

В мрачном центре этого страшного спора,

A guardian of the unconsoled abyss

Страж безутешной бездны,

Inheriting the long agony of the globe,

Наследник длительной агонии планеты,

A stone-still figure of high and godlike Pain

Каменно-молчаливой фигурой высокого и богоподобного Страдания

Stared into Space with fixed regardless eyes

Таращился в Пространство неподвижным взглядом,

That saw grief's timeless depths but not life's goal.

Что видел вечные глубины горя, но не цель жизни.

Afflicted by his harsh divinity,

Страдая от своей жёсткой божественности,

Bound to his throne, he waited unappeased

Привязанный к своему трону, он ждал, неутолённый,

The daily oblation of her unwept tears.

Ежедневной дани её невыплаканных слёз.

All the fierce question of man's hours relived.

Весь этот яростный вопрос часов человека ожил снова.

The sacrifice of suffering and desire

Та жертва, что страданием, желанием

Earth offers to the immortal Ecstasy

Земля приносит для бессмертного Экстаза,

Began again beneath the eternal Hand.

Начала совершаться опять под вечной Дланью.

Awake she endured the moments' serried march

Проснувшись, она вытерпела плотный марш этих мгновений

And looked on this green smiling dangerous world,

И посмотрела на зелёный улыбчивый опасный мир,

And heard the ignorant cry of living things.

И услыхала невежественный крик живых существ.

Amid the trivial sounds, the unchanging scene

Среди обычных звуков, неизменной сцены,

Her soul arose confronting Time and Fate.

Её душа поднялась, противостоя Времени и Судьбе.

Immobile in herself, she gathered force.

Не двигаясь внутри себя, она[5] собирала силу.

This was the day when Satyavan must die.

То был день, когда Сатьяван должен умереть.

End of Canto One

Конец первой песни

Перевод (первый) Леонида Ованесбекова

1999 ноя 21 вс — 2020 янв 12 вс