Integral Yoga: Sri Aurobindo, "Savitri", Book Eight, Canto III

Book Eight	Книга Восьмая
THE BOOK OF DEATH	КНИГА СМЕРТИ

Canto III	Песня III
DEATH IN THE FOREST	СМЕРТЬ В ЛЕСУ


Now it was here in this great golden dawn.	Это было здесь и сейчас, во время великой прекрасной зари.
By her still sleeping husband lain she gazed	Рядом со своим тихо спящим мужем лежала она и глядела
Into her past as one about to die	В своё прошлое, как человек, близкий к смерти
Looks back upon the sunlit fields of life	Оглядывается на залитые солнцем поля жизни,
Where he too ran and sported with the rest,	По которым он тоже бегал и веселился, отдыхая,
Lifting his head above the huge dark stream	Поднимая свою голову над гигантским тёмным потоком,
Into whose depths he must for ever plunge.	В чьи глубины он должен навеки нырнуть.
All she had been and done she lived again.	Всё, чем была она и что она сделала, она прожила заново.
The whole year in a swift and eddying race	Целый год в быстрой и вертящейся гонке
Of memories swept through her and fled away	Воспоминаниями пронёсся сквозь неё и прочь улетел
Into the irrecoverable past.	В безвозвратное прошлое.
Then silently she rose and, service done,	Затем она тихо поднялась и, выполнив службу,
Bowed down to the great goddess simply carved	Низко поклонилась великой богине, незатейливо вырезанной
By Satyavan upon a forest stone.	Сатьяваном на лесном камне.
What prayer she breathed her soul and Durga knew.	Что за молитву выдохнула она, знали её душа и Дурга.
Perhaps she felt in the dim forest huge	Быть может, она ощущала в неясной огромности леса
The infinite Mother watching over her child,	Бесконечную Мать, присматривающую за своим дитя,
Perhaps the shrouded Voice spoke some still word.	Быть может, скрытый Голос сказал ей некое тихое слово.
At last she came to the pale mother queen.	Наконец подошла она к бледной матери-царице.
She spoke but with guarded lips and tranquil face	Она говорила, но следя за своими губами и со спокойным лицом,
Lest some stray word or some betraying look	Чтобы какое-нибудь случайное слово или предательский взгляд
Should let pass into the mother's unknowing breast,	Не пронесли бы в неведующую грудь матери,
Slaying all happiness and need to live,	Убивая всё счастье и необходимость жить,
A dire foreknowledge of the grief to come.	Ужасное предсказание грядущего горя.
Only the needed utterance passage found:	И только нужные слова подобрала она:
All else she pressed back into her anguished heart	Всё остальное загнала назад, в своё измученное сердце
And forced upon her speech an outward peace.	И наложила на свои слова показной покой.
"One year that I have lived with Satyavan	"Один год, что я прожила с Сатьяваном,
Here on the emerald edge of the vast woods	Здесь на изумрудной опушке обширных лесов
In the iron ring of the enormous peaks	В железном кольце огромных вершин
Under the blue rifts of the forest sky,	Под голубыми просветами лесного неба,
I have not gone into the silences	Я не ступала в безмолвия
Of this great woodland that enringed my thoughts	Этой великой лесной страны, что окружала мои мысли
With mystery, nor in its green miracles	Тайной, и в этих зелёных чудесах
Wandered, but this small clearing was my world.	Не гуляла, лишь небольшая поляна была моим миром.
Now has a strong desire seized all my heart	Сейчас же сильное желание завладело всем моим сердцем —
To go with Satyavan holding his hand	Пойти с Сатьяваном, держа его за руку
Into the life that he has loved and touch	В ту жизнь, что он полюбил, и коснуться
Herbs he has trod and know the forest flowers	Трав, по которым ступал он, узнать лесные цветы,
And hear at ease the birds and the scurrying life	Услышать на воле птиц и суетящуюся жизнь,
That starts and ceases, rich far rustle of boughs	Что начинается и прекращается, достигнув зелёного шелеста ветвей
And all the mystic whispering of the woods.	И всего мистического шёпота лесов.
Release me now and let my heart have rest."	Отпустите меня в этот раз, позвольте отдохнуть моему сердцу."
She answered: "Do as thy wise mind desires,	Та ответила: "Делай так, как твой мудрый ум желает,
O calm child-sovereign with the eyes that rule.	О спокойное дитя-властитель с глазами, что правят.
I hold thee for a strong goddess who has come	Я отношусь к тебе как к сильной богине, которая пришла,
Pitying our barren days; so dost thou serve	Сострадая нашим бедным дням; ты несёшь службу
Even as a slave might, yet art thou beyond	Так же, как могла бы служить рабыня, и при этом ты превосходишь
All that thou doest, all our minds conceive,	Всё, что делаешь, всё, о чём догадываются наши умы,
Like the strong sun that serves earth from above."	Как сильное солнце, что служит земле с высоты."
Then the doomed husband and the woman who knew	Затем обречённый муж и женщина, которая знала,
Went with linked hands into that solemn world	Ушли рука за руку в этот торжественный мир,
Where beauty and grandeur and unspoken dream,	Где красота, величие и невыразимые мечты,
Where Nature's mystic silence could be felt	Где можно ощутить мистическую тишину Природы,
Communing with the secrecy of God.	Берущую причастие у тайны Бога.
Beside her Satyavan walked full of joy	Рядом с ней шагал Сатьяван полный радости,
Because she moved with him through his green haunts:	Потому что она шла вместе с ним по его зелёным любимым местам:
He showed her all the forest's riches, flowers	Он показывал ей все лесные богатства, цветы,
Innumerable of every odour and hue	Неисчислимые в каждом запахе и оттенке,
And soft thick clinging creepers red and green	И мягкий густой цепляющийся вьюн, красный и зелёный,
And strange rich-plumaged birds, to every cry	И странных, в богатом оперении, птиц, на каждый крик,
That haunted sweetly distant boughs replied	Что сладко посещал далёкие ветки, он отвечал,
With the shrill singer's name more sweetly called.	Ещё более сладко называя пронзительного певца по имени.
He spoke of all the things he loved: they were	Он говорил обо всех, кого любил: они были
His boyhood's comrades and his playfellows,	Друзьями его детства и товарищами по играм,
Coevals and companions of his life	Сверстниками и спутниками его жизни
Here in this world whose every mood he knew:	Здесь в этом мире, чьи знал он все настроения:
Their thoughts which to the common mind are blank,	Их мысли, что для обычного ума пусты,
He shared, to every wild emotion felt	Он разделял, на каждую дикую эмоцию чувствовал
An answer. Deeply she listened, but to hear	Ответ. Глубоко вслушивалась она, но лишь чтобы слышать
The voice that soon would cease from tender words	Голос, что скоро отойдёт от нежных слов
And treasure its sweet cadences beloved	И сокровищ нежных интонаций любимого
For lonely memory when none by her walked	В одинокие воспоминания, когда никто не будет с ней идти рядом,
And the beloved voice could speak no more.	И любимый голос не сможет больше говорить.
But little dwelt her mind upon their sense;	Однако ум её мало задерживался на смысле тех слов;
Of death, not life she thought or life's lone end.	О смерти, не о жизни или об одиноком конце жизни думала она.
Love in her bosom hurt with the jagged edges	Любовь в её груди болела от зазубренных кинжалов
Of anguish moaned at every step with pain	Муки, плачущей на каждом шагу от боли,
Crying, "Now, now perhaps his voice will cease	Кричащей: "Вот-вот, возможно, его голос замолкнет
For ever." Even by some vague touch oppressed	Навеки." Словно подчиняясь какому-то неуловимому касанию,
Sometimes her eyes looked round as if their orbs	Её глаза временами оглядывались вокруг, словно они
Might see the dim and dreadful god's approach.	Могли увидеть приближение неясного и ужасного бога.
But Satyavan had paused. He meant to finish	Тут Сатьяван остановился. Он хотел закончить
His labour here that happy, linked, uncaring	Здесь свой труд, чтобы счастливые, взявшись за руки, беззаботные
They two might wander free in the green deep	Они могли вдвоём гулять свободно, в зелёной глубине
Primaeval mystery of the forest's heart.	Первобытной тайны сердца леса.
A tree that raised its tranquil head to heaven	Дерево, что подняло свою спокойную вершину к небу,
Luxuriating in verdure, summoning	Купаясь в зелени листвы, призывая
The breeze with amorous wideness of its boughs,	Ветер любовной широтой ветвей,
He chose and with his steel assailed the arm	Он выбрал и со своей атакующей сталью в руках,
Brown, rough and strong hidden in its emerald dress.	Загорелый, косматый и сильный, скрылся в его изумрудном одеянии.
Wordless but near she watched, no turn to lose	Без слов, но рядом она наблюдала, чтоб не терять ни одного поворота
Of the bright face and body which she loved.	Светлого лица и тела, что она любила.
Her life was now in seconds, not in hours,	Её жизнь сейчас шла не на часы, на секунды,
And every moment she economised	И каждый момент она берегла
Like a pale merchant leaned above his store,	Как бледный торговец, склонившийся над своим товаром,
The miser of his poor remaining gold.	Как скряга — своё скудное оставшееся золото.
But Satyavan wielded a joyous axe.	А Сатьяван радостно работал топором.
He sang high snatches of a sage's chant	Он распевал высокие отрывки из песен мудрецов,
That pealed of conquered death and demons slain,	Что возвещали о покорённой смерти и убитых демонах,
And sometimes paused to cry to her sweet speech	И иногда останавливался, чтобы крикнуть ей сладкое слово
Of love and mockery tenderer than love:	Любви или шутки, что нежнее любви:
She like a pantheress leaped upon his words	Она как пантера кидалась на его слова
And carried them into her cavern heart.	И уносила их в пещеру сердца.
But as he worked, his doom upon him came.	Но пока он работал, над ним сгустился его рок.
The violent and hungry hounds of pain	Неистовые и голодные гончие боли
Travelled through his body biting as they passed	Неслись по его телу, безмолвно жаля на ходу
Silently, and all his suffering breath besieged	А всё его страдающее, осаждённое дыхание
Strove to rend life's strong heart-cords and be free.	Старалось порвать крепкие струны сердца жизни и стать свободным.
Then helped, as if a beast had left its prey,	Затем стало легче, словно зверь оставил свою добычу,
A moment in a wave of rich relief	На миг на волне щедрого освобождения,
Reborn to strength and happy ease he stood	Возрождаясь к силе и счастливой лёгкости, он встал,
Rejoicing and resumed his confident toil	Радуясь, и продолжил свой уверенный труд,
But with less seeing strokes. Now the great woodsman	Но с заметно ослабшими ударами. В те минуты великий лесоруб
Hewed at him and his labour ceased: lifting	По нему рубил, и его труд остановил: подняв
His arm he flung away the poignant axe	Свою руку, швырнул он прочь острый топор
Far from him like an instrument of pain.	Подальше от себя, как инструмент мучения.
She came to him in silent anguish and clasped,	Она подошла к нему в тихой муке и обняла,
And he cried to her, "Savitri, a pang	А он закричал ей, "Савитри, боль
Cleaves through my head and breast as if the axe	Раскалывает голову мою и грудь, словно топор
Were piercing it and not the living branch.	Пронзил их, а не живую ветку.
Such agony rends me as the tree must feel	Агония разрывает меня, какую дерево должно ощущать,
When it is sundered and must lose its life.	Когда его срубают и оно должно закончить свою жизнь.
Awhile let me lay my head upon thy lap	Позволь немного положить мне голову на твои колени
And guard me with thy hands from evil fate:	И огради меня руками от злой судьбы:
Perhaps because thou touchest, death may pass."	Может, от того, что ты коснёшся, смерть мимо пролетит."
Then Savitri sat under branches wide,	Тогда Савитри села под широкими ветвями,
Cool, green against the sun, not the hurt tree	Прохладными, зелёными на солнце, но не раненого дерева,
Which his keen axe had cloven,- that she shunned;	Которое его острый топор расщепил, — его она остереглась;
But leaned beneath a fortunate kingly trunk	Лишь склонилась перед счастливым царственным стволом,
She guarded him in her bosom and strove to soothe	Она берегла его на своей груди и руками старалась успокоить
His anguished brow and body with her hands.	Его измученные лоб и тело.
All grief and fear were dead within her now	Весь страх и горе умерли внутри неё сейчас,
And a great calm had fallen. The wish to lessen	И снизошло великое безмолвие. Желание уменьшить
His suffering, the impulse that opposes pain	Его страдания, импульс противостоящий боли,
Were the one mortal feeling left. It passed:	Было единственным оставшимся смертным чувством. Оно прошло:
Griefless and strong she waited like the gods.	Без горя, сильная, она ждала как боги.
But now his sweet familiar hue was changed	Но вот его знакомый нежный цвет сменился
Into a tarnished greyness and his eyes	Тусклой серостью, а глаза
Dimmed over, forsaken of the clear light she loved.	Подёрнулись пеленой, покинутые чистым светом, что она любила.
Only the dull and physical mind was left,	Остался лишь тупой телесный ум,
Vacant of the bright spirit's luminous gaze.	Лишённый светлого взгляда яркого духа.
But once before it faded wholly back,	Но прежде чем угаснуть насовсем,
He cried out in a clinging last despair,	Он вспыхнул в последнем цепляющемся отчаянии,
"Savitri, Savitri, O Savitri,	"Савитри, Савитри, о Савитри,
Lean down, my soul, and kiss me while I die."	Склонись, моя душа, и поцелуй меня, пока я умираю."
And even as her pallid lips pressed his,	И только её мертвенно-бледные губы прижались к его губам,
His failed, losing last sweetness of response;	Его — ослабли, теряя последнюю сладость ответа;
His cheek pressed down her golden arm. She sought	Его щека прижалась к её прекрасной ладони. Она искала
His mouth still with her living mouth, as if	Его уста, тихо своим живым ртом, словно
She could persuade his soul back with her kiss;	Она могла убедить его душу вернуться своим поцелуем;
Then grew aware they were no more alone.	Затем стало ясно, что они уже не одни.
Something had come there conscious, vast and dire.	Что-то пришло сюда, сознательное, широкое и страшное.
Near her she felt a silent shade immense	Рядом с собой она ощутила молчаливую и необъятную тень,
Chilling the noon with darkness for its back.	Холодящую полдень тьмой за спиной.
An awful hush had fallen upon the place:	Жуткая тишина опустилась на это место:
There was no cry of birds, no voice of beasts.	Не стало криков птиц, ни голосов зверей.
A terror and an anguish filled the world,	Ужас и мука заполнили мир,
As if annihilation's mystery	Словно мистерия уничтожения
Had taken a sensible form. A cosmic mind	Приняла ощутимую форму. Вселенский ум
Looked out on all from formidable eyes	Смотрел на всё из грозных глаз,
Contemning all with its unbearable gaze	Презирая всё в своём непереносимом взгляде,
And with immortal lids and a vast brow	С бессмертными веками и широким лбом,
It saw in its immense destroying thought	Он видел своей безмерной разрушающей мыслью
All things and beings as a pitiful dream,	Все вещи и существа как жалкие грёзы,
Rejecting with calm disdain Nature's delight,	Отвергая с молчаливым пренебрежением восторг Природы,
The wordless meaning of its deep regard	Бессловесный смысл его глубокого взгляда
Voicing the unreality of things	Выражал нереальность вещей
And life that would be for ever but never was	И жизни, что могла бы быть вечно, но никогда не была,
And its brief and vain recurrence without cease,	И её короткие и напрасные возвращения без останова,
As if from a Silence without form or name	Словно из Безмолвия, лишённого формы и имени
The Shadow of a remote uncaring god	Эта Тень великого безжалостного бога
Doomed to his Nought the illusory universe,	Обрекла на своё Ничто иллюзорную вселенную,
Cancelling its show of idea and act in Time	Отменяя её видимость идеи и действия во Времени
And its imitation of eternity.	И её имитацию вечности.
She knew that visible Death was standing there	Она (Савитри) знала, что зримая Смерть стоит здесь,
And Satyavan had passed from her embrace.	А Сатьяван ушёл из её объятий.

End of Canto Three	Конец третьей песни
End of Book Eight	Конец восьмой книги

	Перевод Ованесбекова Л.Г. 2004 сент 05 вт, посл.ред. 2005 фев 06 вс