| Book Ten | Книга Десятая |
| THE BOOK OF THE DOUBLE TWILIGHT | КНИГА ДВОЙСТВЕННОГО СУМРАКА |
| Canto I | Песня I |
| THE DREAM TWILIGHT OF THE IDEAL | МЕЧТА СУМРАКА ОБ ИДЕАЛЕ |
| All still was darkness dread and desolate; | Всё продолжалась страшная, необитаемая тьма; |
| There was no change nor any hope of change. | Не было ни перемены, ни надежды на перемену. |
| In this black dream which was a house of Void, | И в этом чёрном сне, что был жилищем Пустоты, |
| A walk to Nowhere in a land of Nought, | Походом в Никуда по стране Ничто, |
| Ever they drifted without aim or goal; | Они всё двигались без курса и без цели; |
| Gloom led to worse gloom, depth to an emptier depth, | Мрак вёл в ещё худший мрак, пучина — к ещё более пустой пучине, |
| In some positive Non-being's purposeless Vast | В неком бесцельном Просторе утверждающего Небытия |
| Through formless wastes dumb and unknowable. | Через бесформенные пустыни, немые и непознаваемые. |
| An ineffectual beam of suffering light | Бесплодный луч страдающего света |
| Through the despairing darkness dogged their steps | Свозь отчаяние темноты шёл за ними по пятам |
| Like the remembrance of a glory lost; | Как воспоминание о потеряной славе; |
| Even while it grew, it seemed unreal there, | Хотя он рос, он там казался нереальным, |
| Yet haunted Nihil's chill stupendous realm, | И, всё-таки, преследовал холодное громадное царство Ничто, |
| Unquenchable, perpetual, lonely, null, | Ненасытное, нескончаемое, одинокое, опустелое, |
| A pallid ghost of some dead eternity. | Бледный призрак какой-то мёртвой вечности. |
| It was as if she must pay now her debt, | Было так, словно она (Савитри) должна сейчас оплатить свой долг, |
| Her vain presumption to exist and think, | Свою напрасную самонадеянность существовать и думать, |
| To some brilliant Maya that conceived her soul. | Некой сверкающей Майе, что породила её душу. |
| This most she must absolve with endless pangs, | Но больше всего она должна была искупить в нескончаемой боли |
| Her deep original sin, the will to be | Свой глубокий изначальный грех, волю быть |
| And the sin last, greatest, the spiritual pride, | И грех последний, величайший, духовную гордость, |
| That, made of dust, equalled itself with heaven, | За то, что сделанная из пыли, приравняла себя небесам, |
| Its scorn of the worm writhing in the mud, | Её (Майи) насмешку над червяком, корчащимся в грязи, |
| Condemned ephemeral, born from Nature's dream, | Осуждённому быть эфемерным, порождением сна Природы, |
| Refusal of the transient creature's role, | За отказ от роли временного созданья, |
| The claim to be a living fire of God, | За требование быть живым огнём Бога, |
| The will to be immortal and divine. | За волю быть бессмертной и божественной. |
| In that tremendous darkness heavy and bare | В этой ужасной тьме, пустой и тяжёлой, |
| She atoned for all since the first act whence sprang | Она искупала вину за всё с первого поступка, когда выскочила |
| The error of the consciousness of Time, | Ошибка сознания Времени, |
| The rending of the Inconscient's seal of sleep, | За то, что сломала печати сна Несознания, |
| The primal and unpardoned revolt that broke | За изначальный и непрощаемый бунт, что нарушил |
| The peace and silence of the Nothingness | Покой и тишину Ничто, |
| Which was before a seeming universe | Которое было до того, как кажущаяся вселенная |
| Appeared in a vanity of imagined Space | Возникла в тщетности придуманного Пространства, |
| And life arose engendering grief and pain: | И жизнь поднялась, порождая боль и горе: |
| A great Negation was the Real's face | Великое Отрицание было ликом Реальности, |
| Prohibiting the vain process of Time: | Запрещающей напрасное течение Времени: |
| And when there is no world, no creature more, | А когда не будет мира, не будет больше творения, |
| When Time's intrusion has been blotted out, | Когда вторжение Времени будет стёрто начисто, |
| It shall last, unbodied, saved from thought, at peace. | Оно останется, бестелесное, избавленное от мысли, в покое. |
| Accursed in what had been her godhead source, | Проклятая в том, что было источником её (Савитри) божественности, |
| Condemned to live for ever empty of bliss, | Осуждённая жить навеки лишённой блаженства, |
| Her immortality her chastisement, | Её бессмертие стало её наказанием, |
| Her spirit, guilty of being, wandered doomed, | Её дух, виновник бытия, обречён скитаться, |
| Moving for ever through eternal Night. | Двигаясь вечно сквозь вечную Ночь. |
| But Maya is a veil of the Absolute; | Но Майя — вуаль для Абсолюта; |
| A Truth occult has made this mighty world: | Сокровенная Истина создала этот могучий мир: |
| The Eternal's wisdom and self-knowledge act | Мудрость Вечного и познание себя действуют |
| In ignorant Mind and in the body's steps. | В невежественном Уме и в шагах тела. |
| The Inconscient is the Superconscient's sleep. | Несознание — это сон Сверхсознания. |
| An unintelligible Intelligence | Неразборчивый Интеллект |
| Invents creation's paradox profound; | Изобретает глубокий парадокс творения; |
| Spiritual thought is crammed in Matter's forms, | Духовная мысль втиснута в формы Материи, |
| Unseen it throws out a dumb energy | Незримая, она отбрасывает безответную энергию |
| And works a miracle by a machine. | И создает чудо при помощи механизма. |
| All here is a mystery of contraries: | Всё здесь — мистерия противоположностей: |
| Darkness a magic of self-hidden Light, | Тьма — это магия скрывшегося Света, |
| Suffering some secret rapture's tragic mask | Страдание — трагическая маска иного, тайного восторга, |
| And death an instrument of perpetual life. | А смерть — инструмент вечной жизни, |
| Although Death walks beside us on Life's road, | Хотя Смерть идёт за нами по дороге Жизни |
| A dim bystander at the body's start | Неясным свидетелем с рождения тела |
| And a last judgment on man's futile works, | И последним судьёй тщетных трудов человека, |
| Other is the riddle of its ambiguous face: | Есть иная разгадка её двусмысленного лика: |
| Death is a stair, a door, a stumbling stride | Смерть — это ступенька, дверь, оступающийся шаг, |
| The soul must take to cross from birth to birth, | Что душа должна делать, проходя от рождения к рождению, |
| A grey defeat pregnant with victory, | Мрачное поражение, вынашивающее победу, |
| A whip to lash us towards our deathless state. | Хлыст, чтобы гнать нас к нашему бессмертному состоянию. |
| The inconscient world is the spirit's self-made room, | Несознающий мир — жилище, что сотворил себе дух, |
| Eternal Night shadow of eternal Day. | Вечная Ночь — тень вечного Дня. |
| Night is not our beginning nor our end; | Ночь не начало нам и не конец; |
| She is the dark Mother in whose womb we have hid | Она — тёмная Мать, в чьём лоне мы скрыты, |
| Safe from too swift a waking to world-pain. | Спасаемые от слишком быстрого пробуждения к боли мира. |
| We came to her from a supernal Light, | Мы пришли к ней из небесного Света, |
| By Light we live and to the Light we go. | Мы живём этим Светом и к Свету идём. |
| Here in this seat of Darkness mute and lone, | Здесь, в резиденции Тьмы, немой, одинокой, |
| In the heart of everlasting Nothingness | В сердце вечно длящегося Небытия, |
| Light conquered now even by that feeble beam: | Свет побеждал сейчас даже этим слабым лучом: |
| Its faint infiltration drilled the blind deaf mass; | Его бледное проникновение сверлило слепую пустую массу; |
| Almost it changed into a glimmering sight | Он почти превратился в мерцание взгляда, |
| That housed the phantom of an aureate Sun | Где живёт призрак ослепительного Солнца, |
| Whose orb pupilled the eye of Nothingness. | Чья орбита попала в зрачок ока Небытия. |
| A golden fire came in and burned Night's heart; | Золотое пламя вошло и зажгло сердце Ночи; |
| Her dusky mindlessness began to dream; | Её сумеречная бездумность начала мечтать: |
| The Inconscient conscious grew, Night felt and thought. | Несознательное становилось сознательным, Ночь чувствовала и думала. |
| Assailed in the sovereign emptiness of its reign | Атакованная в полновластной пустоте своего царства, |
| The intolerant Darkness paled and drew apart | Нетерпимая Тьма бледнела и отступала, |
| Till only a few black remnants stained that Ray. | Пока лишь несколько чёрных следов не остались пятнать этот Луч. |
| But on a failing edge of dumb lost space | Однако, на фоне исчезающего края немого теряемого пространства |
| Still a great dragon body sullenly loomed; | Всё ещё угрюмо вырисовывалось тело огромного дракона; |
| Adversary of the slow struggling Dawn | Противник медленно борющегося Рассвета, |
| Defending its ground of tortured mystery, | Защищая свою землю истерзанной тайны, |
| It trailed its coils through the dead martyred air | Он тянул свои кольца через мёртвый измученный воздух, |
| And curving fled down a grey slope of Time. | И, изгибаясь, убегал вниз по серому склону Времени. |
| There is a morning twilight of the gods; | Настаёт утренний полусвет богов; |
| Miraculous from sleep their forms arise | Чудесными ото сна поднимаются их фигуры, |
| And God's long nights are justified by dawn. | А долгие ночи Бога оправдывает рассвет. |
| There breaks a passion and splendour of new birth | Прорывается страсть и великолепие нового рождения, |
| And hue-winged visions stray across the lids, | И видения на разноцветных крыльях блуждают под веками, |
| Heaven's chanting heralds waken dim-eyed Space. | Поющие геральды Неба будят Пространство с затуманненым взором. |
| The dreaming deities look beyond the seen | Грезящие божества глядят за пределы видимого |
| And fashion in their thoughts the ideal worlds | И, в своих мыслях наделяют формой идеальные миры, |
| Sprung from a limitless moment of desire | Выпрыгивающим из безграничного момента желания, |
| That once had lodged in some abysmal heart. | Что однажды поселилось в неком бездонном сердце. |
| Passed was the heaviness of the eyeless dark | Была пройдена тяжесть безглазой тьмы, |
| And all the sorrow of the night was dead: | И всё страдание ночи стало мёртво: |
| Surprised by a blind joy with groping hands | Застигнутая врасплох слепой радостью с ищущими руками, |
| Like one who wakes to find his dreams were true, | Подобно тому, кто просыпается, чтобы увидеть, что сны стали явью, |
| Into a happy misty twilit world | В счастливый туман предрассветного мира, |
| Where all ran after light and joy and love | Где всё бежало за светом, радостью и любовью, |
| She slipped; there far-off raptures drew more close | Скользила она; становились всё ближе далёкий восторг |
| And deep anticipations of delight, | И глубокое предвкушение удовольствия, |
| For ever eager to be grasped and held, | Вечно полные страстного желания быть схваченными и обладаемыми, |
| Were never grasped, yet breathed strange ecstasy. | Но которые никогда не были пойманы, и при это дышали счастливым экстазом. |
| A pearl-winged indistinctness fleeting swam, | Что-то неуловимое с жемчужными крыльями быстро проплывало, |
| An air that dared not suffer too much light. | Воздух, что осмелился не страдать от слишком сильного света. |
| Vague fields were there, vague pastures gleamed, vague trees, | Там расстилались смутные поля, пестрели неясные пастбища, неясные деревья, |
| Vague scenes dim-hearted in a drifting haze; | Неясные сцены туманно вдохновляли в плывущей дымке; |
| Vague cattle white roamed glimmering through the mist; | Неясные белые стада бродили, мерцая в тумане; |
| Vague spirits wandered with a bodiless cry, | Неясные духи скитались с бесплотным криком, |
| Vague melodies touched the soul and fled pursued | Неясные мелодии касались души и улетали, преследуемые, |
| Into harmonious distances unseized; | В неуловимые гармоничные дали; |
| Forms subtly elusive and half-luminous powers | Тонкие ускользающие формы и наполовину светлые силы, |
| Wishing no goal for their unearthly course | Не желая цели на своём неземном пути, |
| Strayed happily through vague ideal lands, | Счастливо бродили по неясным идеальным землям, |
| Or floated without footing or their walk | Или плыли без всякой опоры, или их прогулка |
| Left steps of reverie on sweet memory's ground; | Оставляла следы мечтаний на почве сладостной памяти; |
| Or they paced to the mighty measure of their thoughts | Или же они шли к могучему пределу своих мыслей, |
| Led by a low far chanting of the gods. | Ведомые низким далёким пением богов. |
| A ripple of gleaming wings crossed the far sky; | Шелест пестреющих крыльев проносился по небу; |
| Birds like pale-bosomed imaginations flew | Как бледно-голубая фантазия пролетали птицы |
| With low disturbing voices of desire, | С глубокими волнующими голосами желания, |
| And half-heard lowings drew the listening ear, | А еле слышное мычание притягивало внимательное ухо, |
| As if the Sun-god's brilliant kine were there | Словно там были сверкающие коровы бога-Солнца, |
| Hidden in mist and passing towards the sun. | Скрытые в тумане и идущие к солнцу. |
| These fugitive beings, these elusive shapes | Эти мимолётные существа, ускользающие образы |
| Were all that claimed the eye and met the soul, | Были тем, что искало взгляда и встречало душу, |
| The natural inhabitants of that world. | Божественными обитателями этого мира. |
| But nothing there was fixed or stayed for long; | Но ничего здесь не было прочно, не оставалось надолго; |
| No mortal feet could rest upon that soil, | Ноги смертного не могли бы отдохнуть на этой земле, |
| No breath of life lingered embodied there. | Дыхание жизни не задержалось бы, воплотившись здесь. |
| In that fine chaos joy fled dancing past | В этом утончённом хаосе радость летела, танцуя, мимо, |
| And beauty evaded settled line and form | А красота избегала устойчивой линии и формы |
| And hid its sense in mysteries of hue; | И прятала свою суть в таинствах оттенков; |
| Yet gladness ever repeated the same notes | Но при этом радость вечно повторяла всё те же ноты |
| And gave the sense of an enduring world; | И давала чувство устойчивости мира; |
| There was a strange consistency of shapes, | Здесь была странная логичность образов, |
| And the same thoughts were constant passers-by | И одни и те же мысли всегда проходили мимо, |
| And all renewed unendingly its charm | И всё бесконечно обновляло своё очарование, |
| Alluring ever the expectant heart | Каждый раз пленяя предвкушающее сердце, |
| Like music that one always waits to hear, | Словно музыка, которую всё время ожидают услышать, |
| Like the recurrence of a haunting rhyme. | Словно повторение одной и той же излюбленной рифмы. |
| One touched incessantly things never seized, | Постоянно прикасаясь к тому, что неуловимо, |
| A skirt of worlds invisibly divine. | К кайме миров, незримо божественных. |
| As if a trail of disappearing stars | Словно шлейф исчезающих звёзд |
| There showered upon the floating atmosphere | Там лились на плывущую атмосферу |
| Colours and lights and evanescent gleams | Цвета, огни и тающие блики, |
| That called to follow into a magic heaven, | Что звали за собою в магические небеса, |
| And in each cry that fainted on the ear | И в каждом крике, что стихал в ушах, |
| There was the voice of an unrealised bliss. | Был голос неосуществлённого блаженства. |
| An adoration reigned in the yearning heart, | Благоговение царило в устремлённом сердце, |
| A spirit of purity, an elusive presence | Дух чистоты, неуловимое присутствие |
| Of faery beauty and ungrasped delight | Волшебной красоты и непонятного восторга, |
| Whose momentary and escaping thrill, | Чей минутный и ускользающий трепет, |
| However unsubstantial to our flesh, | Как бы ни был бестелесен для нашей плоти |
| And brief even in imperishableness, | И краток даже в своей нетленности, |
| Much sweeter seemed than any rapture known | Казался сладостней, любого знакомого восторга, |
| Earth or all-conquering heaven can ever give. | Что земля или все-покоряющие небеса могли когда-нибудь дать. |
| Heaven ever young and earth too firm and old | Небеса вечно юны, а земля слишком тверда и стара, |
| Delay the heart by immobility: | Чтобы удержать сердце бездвижностью: |
| Their raptures of creation last too long, | Их восторг созидания длился слишком уж долго, |
| Their bold formations are too absolute; | Их смелые творения слишком уж абсолютны; |
| Carved by an anguish of divine endeavour | Вырезанные мукой божественного усилия, |
| They stand up sculptured on the eternal hills, | Они стоят как скульптуры на вечных холмах, |
| Or quarried from the living rocks of God | Или, извлечённые из живых утёсов Бога, |
| Win immortality by perfect form. | Завоёвывают бессмертие совершенством формы. |
| They are too intimate with eternal things: | Они слишком близки вечному: |
| Vessels of infinite significances, | Сосуды бесконечного смысла, |
| They are too clear, too great, too meaningful; | Они слишком чисты, слишком велики, слишком значительны; |
| No mist or shadow soothes the vanquished sight, | Ни туман, ни тень не утешат побеждённый взгляд, |
| No soft penumbra of incertitude. | Ни мягкий полусвет неопределённости. |
| These only touched a golden hem of bliss, | Здесь же они только касались золотого края блаженства, |
| The gleaming shoulder of some godlike hope, | Светящихся плеч некой богоподобной надежды, |
| The flying feet of exquisite desires. | Улетающих стоп изысканных желаний. |
| On a slow trembling brink between night and day | На медленно дрожащей границе между ночью и днём |
| They shone like visitants from the morning star, | Они сияли как гости с утренней звезды, |
| Satisfied beginnings of perfection, first | Довольные начала совершенства, первые |
| Tremulous imaginings of a heavenly world: | Трепетные догадки о небесном мире: |
| They mingle in a passion of pursuit, | Они смешались в страсти погони, |
| Thrilled with a spray of joy too slight to tire. | Волнуясь, в брызгах радости, слишком тонкой, чтобы наскучить. |
| All in this world was shadowed forth, not limned, | Всё в этом мире было намечено символически, непрорисовано, |
| Like faces leaping on a fan of fire | Словно лица, прыгающие в жарком воздухе над огнём |
| Or shapes of wonder in a tinted blur, | Или удивительные образы в пятне расплывающейся краски, |
| Like fugitive landscapes painting silver mists. | Словно мимолётные пейзажи, нарисованные серебристым туманом. |
| Here vision fled back from the sight alarmed, | Здесь видение улетало назад от потревоженного взгляда, |
| And sound sought refuge from the ear's surprise, | И звук искал убежище от удивления слуха, |
| And all experience was a hasty joy. | И всякое переживание было торопливой радостью. |
| The joys here snatched were half-forbidden things, | Радости, пойманные здесь, были полузапретными, |
| Timorous soul-bridals delicately veiled | Деликатно прикрытые робкими свадьбами душ, |
| As when a goddess' bosom dimly moves | Словно когда грудь богини смутно колышится |
| To first desire and her white soul transfigured, | Навстречу первому желанию и преображению её чистой души, |
| A glimmering Eden crossed by faery gleams, | Дрожащим Эдемом, пересекаемым волшебными бликами, |
| Trembles to expectation's fiery wand, | Трепетом перед загорающейся волшебной палочкой предвкушения, |
| But nothing is familiar yet with bliss. | Но в то же время, ничто не было близко к блаженству. |
| All things in this fair realm were heavenly strange | Всё в этом прекрасном царстве было по-небесному странным |
| In a fleeting gladness of untired delight, | В мимолётной радости неутомимого восторга, |
| In an insistency of magic change. | В настойчивости магического изменения. |
| Past vanishing hedges, hurrying hints of fields, | Путешествуя мимо исчезающих изгородей, спешащих намёков лугов, |
| Mid swift escaping lanes that fled her feet | Среди быстро убегающих троп, по которым летели её ноги, |
| Journeying she wished no end: as one through clouds | Она (Савитри) не хотела конца: подобно тому, кто сквозь облака |
| Travels upon a mountain ridge and hears | Забрался на гребень горы и слушает |
| Arising to him out of hidden depths | Поднимающийся к нему из скрытых глубин |
| Sound of invisible streams, she walked besieged | Звук незримых потоков, она шла, осаждаемая |
| By the illusion of a mystic space, | Иллюзией мистического пространства, |
| A charm of bodiless touches felt and heard | Чувствовала очарование бесплотных касаний и слушала |
| A sweetness as of voices high and dim | Сладость словно от высоких и неясных голосов, |
| Calling like travellers upon seeking winds | Подобно путешественникам на ищущих ветрах, |
| Melodiously with an alluring cry. | Мелодично зовущих пленяющим криком. |
| As if a music old yet ever new, | Словно музыка, древняя, и в то же время, вечно новая, |
| Moving suggestions on her heart-strings dwelt, | Всколыхнула намёки, жившие в струнах её сердца, |
| Thoughts that no habitation found, yet clung | Мысли, что не находили пристанища, но при этом льнули |
| With passionate repetition to her mind, | Со страстным постоянством к её уму, |
| Desires that hurt not, happy only to live | Желания, что безвредны, счастливые лишь жить |
| Always the same and always unfulfilled | Всё время трепетными и всегда неисполнимыми, |
| Sang in the breast like a celestial lyre. | Пели в груди как небесная лира. |
| Thus all could last yet nothing ever be. | Так всё могло длиться, но никогда не быть. |
| In this beauty as of mind made visible, | В этой красоте, словно благодаря разуму ставшей зримой, |
| Dressed in its rays of wonder Satyavan | Одетый в эти лучи удивительного, Сатьяван |
| Before her seemed the centre of its charm, | Перед ней казался центром очарования, |
| Head of her loveliness of longing dreams | Вершиной жаждущих мечтаний её любви |
| And captain of the fancies of her soul. | И капитаном фантазий её души. |
| Even the dreadful majesty of Death's face | Даже страшное величие лика Смерти |
| And its sombre sadness could not darken nor slay | И его мрачное уныние не могли ни затемнить, ни убить |
| The intangible lustre of those fleeting skies. | Неосязаемый блеск этих летучих небес. |
| The sombre Shadow sullen, implacable | Мрачная Тень, угрюмая, безжалостная, |
| Made beauty and laughter more imperative; | Делала красоту и смех ещё более нужными; |
| Enhanced by his grey, joy grew more bright and dear; | Подчёркиваемая его (Бога Смерти) серостью, радость становилась ярче и дороже; |
| His dark contrast edging ideal sight | Его тёмный контраст, заостряя видение идеального, |
| Deepened unuttered meanings to the heart; | Углубил невыразимые смыслы для сердца; |
| Pain grew a trembling undertone of bliss | Боль становилась трепещущим оттенком блаженства, |
| And transience immortality's floating hem, | А мимолётность — изменчивой кромкой бессмертия, |
| A moment's robe in which she looked more fair, | Одеянием мгновения, в котором она (Савитри) выглядела ярче, |
| Its antithesis sharpening her divinity. | Своей противоположностью заостряя её божественность. |
| A comrade of the Ray and Mist and Flame, | Товарищем Луча, Тумана и Пламени, |
| By a moon-bright face a brilliant moment drawn, | Сверкающим мгновением, отображённым её лунно-ярким лицом, |
| Almost she seemed a thought mid floating thoughts, | Она казалась мыслью среди пролывающих мыслей, |
| Seen hardly by a visionary mind | С трудом увиденной мечтательным умом |
| Amid the white inward musings of the soul. | Между чистых направленных внутрь раздумий души. |
| Half-vanquished by the dream-happiness around, | Наполовину-побеждённая счастливой грёзой вокруг, |
| Awhile she moved on an enchantment's soil, | Она продолжала идти по земле очарования, |
| But still remained possessor of her soul. | Но всё ещё владея своей душой. |
| Above, her spirit in its mighty trance | Над нею дух её в своём могучем трансе |
| Saw all, but lived for its transcendent task, | Видел всё, но жил для собственной сверхзадачи, |
| Immutable like a fixed eternal star. | Неизменный как вечная застывшая звезда. |
| End of Canto One | Конец первой песни |
| Перевод Ованесбекова Л.Г. 2004 окт 07 чт, посл. ред. 2005 окт 21 пт |