Sri Aurobindo

Шри Ауробиндо

SAVITRI

САВИТРИ

Book Two

Книга  Вторая

THE BOOK OF THE TRAVELLER OF THE WORLDS

КНИГА ПУТЕШЕСТВЕННИКА ПО МИРАМ

Canto IV

Песня IV

THE KINGDOMS OF THE LITTLE LIFE

ЦАРСТВА МАЛОЙ ЖИЗНИ

A quivering trepidant uncertain world

Трепещущий, тревожный, ненадёжный мир,

Born from that dolorous meeting and eclipse

Родившийся от той печальной встречи и затмения,

Appeared in the emptiness where her feet had trod,

Возник в пустом пространстве, где прошла её (Жизни) стопа,

A quick obscurity, a seeking stir.

Бегущий торопливый сумрак, ищущая суета.

There was a writhing of half-conscious force

Там были корчи полусознающей силы,

Hardly awakened from the Inconscient's sleep,

С трудом встающей от дремоты Несознания,

Tied to an instinct-driven Ignorance,

Привязанной к ведомому инстинктами Невежеству,

To find itself and find its hold on things.

Желающей найти себя и власть над окружением.

Inheritor of poverty and loss,

Наследница утрат и нищеты,

Assailed by memories that fled when seized,

Под натиском воспоминаний, улетающих, когда к ним прикоснёшься,

Haunted by a forgotten uplifting hope,

Гонимая забытой и встающей вновь надеждой,

It strove with a blindness as of groping hands

Она рвалась вслепую, ощупью,

To fill the aching and disastrous gap

Заполнить ноящую, гибельную брешь

Between earth-pain and the bliss from which Life fell.

Меж болью всей земли и тем блаженством, из которого она упала.

A world that ever seeks for something missed,

Мир, постоянно ищущий утерянное нечто,

Hunts for the joy that earth has failed to keep.

Всё время гонится за радостью, которую земля не может сохранить.

Too near to our gates its unappeased unrest

Но слишком близко к нам его неутолившееся беспокойство,

For peace to live on the inert solid globe:

Чтобы мирно жить на этой косной основательной планете:

It has joined its hunger to the hunger of earth,

Он слил свой голод с голодом земли,

It has given the law of craving to our lives,

Он навязал закон стремленья нашим жизням,

It has made our spirit's need a fathomless gulf.

Он превратил запросы духа в необъятную пучину.

An Influence entered mortal night and day,

Какое-то Влияние проникло в дни и ночи смертных

A shadow overcast the time-born race;

И тень накрыла расу, временем рождённую;

In the troubled stream where leaps a blind heart-pulse

В том взбаламученном течении, где прыгает слепой пульс сердца

And the nerve-beat of feeling wakes in sense

И нервное биенье чувства просыпается средь ощущений,

Dividing Matter's sleep from conscious Mind,

Что отделяют сон Материи от сознающего Ума,

There strayed a call that knew not why it came.

Блуждал призыв, не знающий, откуда он пришёл.

A Power beyond earth's scope has touched the earth;

Могущество, превосходящее земные рамки, взволновало землю;

The repose that might have been can be no more;

Покоя, что бывал когда-то, ныне быть уж не могло;

A formless yearning passions in man's heart,

Неясная стремящаяся страсть есть в сердце человека,

A cry is in his blood for happier things:

Призыв в его крови к чему-то более счастливому:

Else could he roam on a free sunlit soil

Иначе он бродил бы по свободной, солнечной земле

With the childlike pain-forgetting mind of beasts

С невинным, забывающим страдание умом зверей,

Or live happy, unmoved, like flowers and trees.

Или, возможно, жил, счастливый, неподвижный, как деревья и цветы.

The Might that came upon the earth to bless,

Могущество, пришедшее на землю дать блаженство,

Has stayed on earth to suffer and aspire.

Осталось на земле страдать и устремляться.

The infant laugh that rang through time is hushed:

И детский смех, звеневший на просторах времени, затих:

Man's natural joy of life is overcast

Естественная радость жизни человека затянулась тучей,

And sorrow is his nurse of destiny.

А горе стало в нём кормилицей судьбы.

The animal's thoughtless joy is left behind,

Беспечность радости животного осталась позади,

Care and reflection burden his daily walk;

Забота, размышленье сделали тяжёлым повседневный шаг;

He has risen to greatness and to discontent,

Он вырос до величия и недовольства,

He is awake to the Invisible.

Он пробудился для Незримого.

Insatiate seeker, he has all to learn:

Искатель, ненасытный ко всему, он обладал всем миром, чтоб учиться:

He has exhausted now life's surface acts,

Он исчерпал поверхностное действо жизни,

His being's hidden realms remain to explore.

Но оставались неизученные скрытые пространства собственного существа.

He becomes a mind, he becomes a spirit and self;

Он стал умом, он превратился в дух и внутреннее “я”;

In his fragile tenement he grows Nature's lord.

В своем недолговечном хрупком доме он растит хозяина Природы.

In him Matter wakes from its long obscure trance,

Материя в нём просыпается от долгого глухого транса,

In him earth feels the Godhead drawing near.

Земля в нём ощущает Божество, которое всё ближе.

An eyeless Power that sees no more its aim,

Безглазое Могущество, не видящее больше цели,

A restless hungry energy of Will,

Неугомонная, голодная энергия высокой Воли — Жизнь

Life cast her seed in the body's indolent mould;

Бросает семена в ленивую ткань тела

It woke from happy torpor a blind Force

И будит от счастливого оцепенения слепую Силу,

Compelling it to sense and seek and feel.

Заставив чувствовать, искать, воспринимать.

In the enormous labour of the Void

Среди огромнейшей работы Пустоты,

Perturbing with her dreams the vast routine

Вводя в смятение своими грёзами безбрежную рутину

And dead roll of a slumbering universe

И мёртвое вращенье дремлющей вселенной,

The mighty prisoner struggled for release.

Могучий узник пробивался на свободу.

Alive with her yearning woke the inert cell,

Ожив от этого её (Жизни) стремленья, от инерции проснулась клетка,

In the heart she kindled a fire of passion and need,

Она зажгла огонь необходимости и страсти в сердце,

Amid the deep calm of inanimate things

Среди глубокого покоя неодушевлённого

Arose her great voice of toil and prayer and strife.

Возник её великий голос тяжкого труда, молитвы и борьбы.

A groping consciousness in a voiceless world,

Сознание, что ищет наугад в безмолвном мире,

A guideless sense was given her for her road;

Неуправляемое чувство ей дано для долгого пути;

Thought was withheld and nothing now she knew,

Остановилась мысль, и ничего сейчас она не знала,

But all the unknown was hers to feel and clasp.

Но всё, неведомое, оставалось у неё, чтоб ощутить, объять.

Obeying the push of unborn things towards birth

И подчиняясь натиску из сферы нерождённого, ведущему к рождению,

Out of her seal of insentient life she broke:

Сломав печать нечувствующей жизни вырвалась она:

In her substance of unthinking mute soul-strength

В её субстанции немого и бездумного могущества души,

That cannot utter what its depths divine,

Что не способно выразить, насколько глубина её божественна,

Awoke a blind necessity to know.

Стряхнула сон слепая, сильная необходимость знать.

The chain that bound her she made her instrument;

Из тех цепей, которыми её сковали, она себе создала инструмент;

Instinct was hers, the chrysalis of Truth,

Инстинкт был у неё, зародыш Истины,

And effort and growth and striving nescience.

Усилие, и рост, и устремлённое незнание.

Inflicting on the body desire and hope,

Желанье и надежду телу навязав,

Imposing on inconscience consciousness,

Сознанье наложив на несознательное,

She brought into Matter's dull tenacity

Она внесла в упрямое сопротивление Материи

Her anguished claim to her lost sovereign right,

Свои права, в мученьях выстраданные, на утраченное право власти,

Her tireless search, her vexed uneasy heart,

Свой неустанный поиск, беспокойное, взволнованное сердце,

Her wandering unsure steps, her cry for change.

Свои блуждающие и нетвёрдые шаги, свои призывы к изменению.

Adorer of a joy without a name,

Благоговея перед радостью без имени,

In her obscure cathedral of delight

В своём неясном храме наслаждения

To dim dwarf gods she offers secret rites.

Она служила тайные обряды тусклым карликам-богам.

But vain unending is the sacrifice,

Но нескончаема, напрасна эта жертва,

The priest an ignorant mage who only makes

И жрец — невежественный маг, который только совершает

Futile mutations in the altar's plan

Бесплодные перестановки в схеме алтаря

And casts blind hopes into a powerless flame.

Бросая ослеплённые надежды в круг бессильного огня.

A burden of transient gains weighs down her steps

Груз скоротечной выгоды утяжеляет шаг

And hardly under that load can she advance;

И всё труднее с этой ношей продвигаться дальше;

But the hours cry to her, she travels on

Но время посылает ей свой зов, она идёт вперёд,

Passing from thought to thought, from want to want;

Переходя от мысли к мысли, от желания к желанию;

Her greatest progress is a deepened need.

И высший уровень прогресса для неё — глубокая необходимость.

Matter dissatisfies, she turns to Mind;

Её уже не радует Материя, теперь она обращена к Уму;

She conquers earth, her field, then claims the heavens.

Она завоевала землю, поле собственного действия, и требует небес.

Insensible, breaking the work she has done

Бесчувственные, разрушающие плод её работ,

The stumbling ages over her labour pass,

Эпохи, спотыкаясь проходили над её трудом,

But still no great transforming light came down

Но никакой великий и меняющий всё свет пока не сходит вниз

And no revealing rapture touched her fall.

И никакой освобождающий восторг её паденья не коснулся.

Only a glimmer sometimes splits mind's sky

Лишь слабый проблеск временами разрывает небеса ума,

Justifying the ambiguous providence

Оправдывая то двусмысленное провидение,

That makes of night a path to unknown dawns

Что делает из ночи путь к неведомым рассветам,

Or a dark clue to some diviner state.

Иль тёмный ключ к какому-то божественному состоянию.

In Nescience began her mighty task,

В Незнаньи началось её могучее предназначенье,

In Ignorance she pursues the unfinished work,

В Невежестве она старается закончить свой незавершённый труд,

For knowledge gropes, but meets not Wisdom's face.

Она наощупь ищет знание, но лика Мудрости ещё не повстречала.

Ascending slowly with unconscious steps,

Не торопясь, несознающим шагом поднимаясь вверх,

A foundling of the Gods she wanders here

Она скитается подкидышем Богов,

Like a child-soul left near the gates of Hell

Как детская душа, оставленная рядом с тёмными вратами Ада,

Fumbling through fog in search of Paradise.

И пробираясь сквозь туман, отыскивает Рай.

   In this slow ascension he must follow her pace

   В том медленном подъёме Ашвапати приходилось повторять её шаги

Even from her faint and dim subconscious start:

От самого её неясного и неотчётливого старта в подсознании:

So only can earth's last salvation come.

Ведь только так способно к нам придти последнее спасение земли.

For so only could he know the obscure cause

И только так он мог понять далёкую и тёмную причину 

Of all that holds us back and baffles God

Всего, что держит нас, мешая Богу

In the jail-delivery of the imprisoned soul.

Освободить из заключенья нашу душу.

Along swift paths of fall through dangerous gates

По быстрому пути падения, пройдя опасные врата

He chanced into a grey obscurity

Рискнул войти он в серый мрак,

Teeming with instincts from the mindless gulfs

Наполненный инстинктами бессмысленных пучин,

That pushed to wear a form and win a place.

Что заставляют принимать какой-то облик, воевать за место.

Life here was intimate with Death and Night

Здесь Жизнь была ближайшим другом Смерти и Ночи

And ate Death's food that she might breathe awhile;

И ела пищу Смерти, чтоб хоть как-то здесь дышать;

She was their inmate and adopted waif.

Она была их узницей и взятой беспризорницой.

Accepting subconscience, in dumb darkness' reign

Вбирая подсознание, как временный жилец,

A sojourner, she hoped not any more.

В чертогах бессловесной тьмы, она не ожидала больше.

There far away from Truth and luminous thought

Там, вдалеке от Истины и светлой мысли,

He saw the original seat, the separate birth

Он (Ашвапати) видел изначальный трон и отделившее её рождение

Of the dethroned, deformed and suffering Power.

Низвергнутой, страдающей и искажённой Силы.

An unhappy face of falsity made true,

В безрадостном обличьи лжи, что стала правдой,

A contradiction of our divine birth,

Идущая вразрез с божественным рожденьем человека,

Indifferent to beauty and to light,

И безразличная к прекрасному и свету,

Parading she flaunted her animal disgrace

Она вышагивала, словно на параде, выставив животный свой позор,

Unhelped by camouflage, brutal and bare,

Не скрытый больше камуфляжем, грубый, оголённый,

An authentic image recognised and signed

Свой настоящий лик, осознанный и принятый,

Of her outcast force exiled from heaven and hope,

Её бездомной силы, изгнанной из неба и надежды,

Fallen, glorying in the vileness of her state,

Что упивается своим падением и низким состоянием,

The grovel of a strength once half divine,

И унижает некогда полубожественную силу,

The graceless squalor of her beast desires,

Бесстыдное убожество её звериного желания,

The staring visage of her ignorance,

Кричащее обличие её невежества,

The naked body of her poverty.

И оголившееся тело нищеты.

Here first she crawled out from her cabin of mud

Из этих мест она впервые выползла из хижины в грязи,

Where she had lain inconscient, rigid, mute:

Там, где лежала, бессознательная, жёсткая, немая:

Its narrowness and torpor held her still,

Оцепенение и узость продолжали властвовать над ней,

A darkness clung to her uneffaced by Light.

И липла тьма, не растворяемая Светом.

There neared no touch redeeming from above:

Прикосновение высот, дающее спасение, туда не доходило:

The upward look was alien to her sight,

Взгляд, обращённый вверх был чужд её глазам,

Forgotten the fearless godhead of her walk;

Бесстрашная божественность её походки позабыта;

Renounced was the glory and felicity,

Отвергнуты великолепие и счастье,

The adventure in the dangerous fields of Time:

Рискованное путешествие в опасных сферах Времени:

Hardly she availed, wallowing, to bear and live.

С трудом ей удавалось там, барахтаясь, выдерживать и жить.

   A wide unquiet mist of seeking Space,

   Широкий, беспокоящий туман в том ищущем Пространстве,

A rayless region swallowed in vague swathes,

Бесцветный край, окутанный неясной пеленой,

That seemed, unnamed, unbodied and unhoused,

Казался, безымянный, бестелесный, и бездомный,

A swaddled visionless and formless mind,

Спеленатым, невидящим, бесформенным умом,

Asked for a body to translate its soul.

Просившим тела для своей души.

Its prayer denied, it fumbled after thought.

Его молитва отвергалась, он искал наощупь мысль.

As yet not powered to think, hardly to live,

Пока ещё не наделённый силой думать и с трудом живущий,

It opened into a weird and pigmy world

Он открывался в странный, карликовый мир,

Where this unhappy magic had its source.

Источник этой несчастливой магии.

On dim confines where Life and Matter meet

На призрачных границах встречи Жизни и Материи,

He wandered among things half-seen, half-guessed,

Он (Ашвапати) шёл средь полувидимого, полупонятого,

Pursued by ungrasped beginnings and lost ends.

Преследуемый еле-уловимыми началами, пропавшими концами.

There life was born but died before it could live.

Там зародилась жизнь, но сразу же погибла, прежде, чем сумела выжить.

There was no solid ground, no constant drift;

Там не было ни твёрдой почвы, ни устойчивых потоков;

Only some flame of mindless Will had power.

И лишь огонь бездумной Воли обладал какой-то силой.

Himself was dim to himself, half-felt, obscure,

Он стал неясным самому себе, наполовину ощущаемым и смутным,

As if in a struggle of the Void to be.

И словно оказался в битве Пустоты за то, чтоб просто быть.

In strange domains where all was living sense

В тех странных областях, где превращалось всё в живое чувство,

But mastering thought was not nor cause nor rule,

А правящая мысль не стала ни причиною, ни правилом,

Only a crude child-heart cried for toys of bliss,

Лишь детское неразвитое сердце убивалось по игрушкам счастья,

Mind flickered, a disordered infant glow,

Мерцала мысль, неупорядоченный пыл младенца,

And random shapeless energies drove towards form

Случайные аморфные энергии тянулись к форме

And took each wisp-fire for a guiding sun.

И принимали каждый язычок огня за направляющее солнце.

This blindfold force could place no thinking step;

Слепая эта сила не могла бы сделать даже одного обдуманного шага;

Asking for light she followed darkness' clue.

Она просила света, следуя за ходом мыслей тьмы.

An inconscient Power groped towards consciousness,

Несознающее Могущество наощупь двигалось к сознанию,

Matter smitten by Matter glimmered to sense,

Материя в ударах об Материю выхватывала проблеск чувства,

Blind contacts, slow reactions beat out sparks

Неспешные реакции, касания вслепую выбивали

Of instinct from a cloaked subliminal bed,

Из скрытого и засознательного слоя искорки инстинкта,

Sensations crowded, dumb substitutes for thought,

Толпились ощущения, немые заменители для мысли,

Perception answered Nature's wakening blows

И отвечало пробуждающим биениям Природы восприятие,

But still was a mechanical response,

Но оставалось только механическим ответом,

A jerk, a leap, a start in Nature's dream,

Толчком, прыжком, началом в сне Природы,

And rude unchastened impulses jostling ran

Толкаясь, проносились грубые несдержанные импульсы,

Heedless of every motion but their own

Небрежные ко всякому движенью, кроме своего,

And, darkling, clashed with darker than themselves,

И, становясь чернее, налетали на того, кто был ещё чернее, чем они,

Free in a world of settled anarchy.

Свободные в том мире устоявшейся анархии.

The need to exist, the instinct to survive

Необходимость быть, инстинкты выжить

Engrossed the tense precarious moment's will

Завладевали волей напряжённого опасного момента

And an unseeing desire felt out for food.

И слепо видящим желаньем, чувствовавшем пищу.

The gusts of Nature were the only law,

Природные порывы были там единственным законом,

Force wrestled with force, but no result remained:

Боролась сила с силой, но без результата:

Only were achieved a nescient grasp and drive

Они лишь добивались восприятия без понимания,

And feelings and instincts knowing not their source,

Движенья, ощущений и инстинктов, что не ведают своей причины,

Sense-pleasures and sense-pangs soon caught, soon lost,

Чувств-наслаждений, чувств-страданий, быстро приходящих, быстро уходящих,

And the brute motion of unthinking lives.

И грубого движения бездумных жизней.

It was a vain unnecessary world

Он был пустым ненужным миром,

Whose will to be brought poor and sad results

В котором воля быть дала убогие, печальные плоды,

And meaningless suffering and a grey unease.

Бессмысленные муки, сумрачное беспокойство.

Nothing seemed worth the labour to become.

Казалось, что ничто не стоило того труда, чтоб этот мир мог появиться.

   But judged not so his spirit's wakened eye.

   Но пробудившееся око духа Ашвапати всё оценивало по-другому.

As shines a solitary witness star

Сияя как уединённая звезда-свидетель,

That burns apart, Light's lonely sentinel,

Пылая в отдаленьи одиноким стражем Света,

In the drift and teeming of a mindless Night,

В кишении и медленном течении бездумной Ночи,

A single thinker in an aimless world

Единственный мыслитель в том бесцельном мире,

Awaiting some tremendous dawn of God,

Что ожидал какого-то огромного рассвета Бога,

He saw the purpose in the works of Time.

Он видел смысл в работах Времени.

Even in that aimlessness a work was done

И даже в той бесцельности свершалась некая работа

Pregnant with magic will and change divine.

Несущая в себе магическую волю и божественную перемену.

The first writhings of the cosmic serpent Force

Змеиная космическая Сила в самых первых корчах,

Uncoiled from the mystic ring of Matter's trance;

Освобождалась из мистичного кольца вошедшей в транс Материи;

It raised its head in the warm air of life.

И поднимала голову в той тёплой атмосфере жизни.

It could not cast off yet Night's stiffening sleep

Пока что ей не удавалось снять с себя оцепененье сна Ночи

Or wear as yet mind's wonder-flecks and streaks,

Носить, как прежде, чудные прожилки и вкрапления ума,

Put on its jewelled hood the crown of soul

Надеть на свой алмазный капюшон венец души,

Or stand erect in the blaze of spirit's sun.

Или встать прямо в ослепительном сияньи солнца духа.

As yet were only seen foulness and force,

Пока что в ней видна лишь чернота и сила,

The secret crawl of consciousness to light

И скрытое движение ползком сознанья к свету

Through a fertile slime of lust and battening sense,

Сквозь плодородный ил из чувства насыщения и вожделения,

Beneath the body's crust of thickened self

Неторопливая и жаркая работа в темноте,

A tardy fervent working in the dark,

Внутри телесной корки подрастающего "я",

The turbid yeast of Nature's passionate change,

И мутное брожение наполненного страстью изменения Природы,

Ferment of the soul's creation out of mire.

Фермент творения души из грязи.

A heavenly process donned this grey disguise,

Божественный процесс, одевший эту сумрачную маску,

A fallen ignorance in its covert night

И падшее невежество в сокрытой ночи

Laboured to achieve its dumb unseemly work,

Стремилось выполнить свою безмолвную и неприглядную работу,

A camouflage of the Inconscient's need

Построить камуфляж нужд Несознания,

To release the glory of God in Nature's mud.

Освободить великолепье Бога из болот Природы.

His sight, spiritual in embodying orbs,

Взгляд Ашвапати, остающийся духовным и в телесной оболочке,

Could pierce through the grey phosphorescent haze

Мог проникать сквозь серую мерцающую дымку

And scan the secrets of the shifting flux

И пристально разглядывать секреты переменчивого, зыбкого потока,

That animates these mute and solid cells

Что оживляет эти молчаливые, сплотившиеся клетки

And leads the thought and longing of the flesh

И направляет мысль, и устремленье плоти,

And the keen lust and hunger of its will.

И острый импульс вожделения и голод воли.

This too he tracked along its hidden stream

Всё это тоже видел он и через скрытое течение

And traced its acts to a miraculous fount.

Смог проследить то действие до самого чудесного источника.

A mystic Presence none can probe nor rule,

Мистическое тайное Присутствие, которое никто не может ни исследовать, ни направлять,

Creator of this game of ray and shade

Создатель этой всей игры луча и тени

In this sweet and bitter paradoxical life,

В парадоксальной, сладостной и горькой нашей жизни

Asks from the body the soul's intimacies

От тела просит близости с душой,

And by the swift vibration of a nerve

И быстрыми вибрациями нерва

Links its mechanic throbs to light and love.

Соединяет механичные биения со светом и любовью.

It summons the spirit's sleeping memories

Он призывает спящие воспоминанья духа

Up from subconscient depths beneath Time's foam;

Подняться вверх из подсознательных глубин под пеной Времени;

Oblivious of their flame of happy truth,

Забыв о пламени своей счастливой истины,

Arriving with heavy eyes that hardly see,

Входя с тяжёлыми глазами, видя всё с трудом,

They come disguised as feelings and desires,

Они приходят к нам под маской чувства и желания,

Like weeds upon the surface float awhile

Как сорная трава, что проплывает по поверхности,

And rise and sink on a somnambulist tide.

И поднимаются и опускаются на дно в сомнамбулическом потоке.

Impure, degraded though her motions are,

Хотя движенья жизни нечисты, пришли в упадок,

Always a heaven-truth broods in life's deeps;

Она всегда, в своих глубинах, носит истину небес;

In her obscurest members burns that fire.

И даже в самых тёмных элементах в ней пылает тот огонь.

A touch of God's rapture in creation's acts,

Касание восторга Бога в актах сотворенья мира,

A lost remembrance of felicity

Ушедшее воспоминанье счастья

Lurks still in the dumb roots of death and birth,

Таятся до сих пор в немых корнях рождения и смерти,

The world's senseless beauty mirrors God's delight.

Бесчувственная красота вселенной отражает восхищенье Бога.

That rapture's smile is secret everywhere;

Улыбка этого восторга тайно есть повсюду;

It flows in the wind's breath, in the tree's sap,

Восторг течёт в дыхании ветров, в соку деревьев,

Its hued magnificence blooms in leaves and flowers.

Его великолепие оттенков раскрывается в цветах и листьях.

When life broke through its half-drowse in the plant

Когда жизнь прорвалась сквозь полусон в растении,

That feels and suffers but cannot move or cry,

Что ощущает и страдает, но не может двинуться и крикнуть,

In beast and in winged bird and thinking man

В крылатой птице, в звере, в думающем человеке,

It made of the heart's rhythm its music's beat;

Восторг из ритма сердца сотворил биенье музыки;

It forced the unconscious tissues to awake

Восторг заставил просыпаться бессознательные ткани,

And ask for happiness and earn the pang

Просить о счастье, получать удары боли,

And thrill with pleasure and laughter of brief delight,

И трепетать от удовольствия и смеха краткой радости,

And quiver with pain and crave for ecstasy.

Дрожать от мук и вожделеть экстаза.

Imperative, voiceless, ill-understood,

Беззвучный, настоятельный и плохо понимаемый,

Too far from light, too close to being's core,

Лежащий слишком далёко от света, и слишком близко к сердцевине бытия,

Born strangely in Time from the eternal Bliss,

Рождённый странным образом во Времени от вечного Блаженства,

It presses on heart's core and vibrant nerve;

Он давит в центре сердца, давит на вибрирующий нерв;

Its sharp self-seeking tears our consciousness;

Его пронзительные поиски себя бушуют в человеческом сознании;

Our pain and pleasure have that sting for cause:

Причина наших удовольствий и страданий — это жало:

Instinct with it, but blind to its true joy

Наполненное инстинктивным чувством, но слепое к настоящей радости,

The soul's desire leaps out towards passing things.

Души желанье прыгает навстречу преходящему.

All Nature's longing drive none can resist,

Стремящаяся сила всей Природы, пред которой невозможно устоять,

Comes surging through the blood and quickened sense;

Приходит, поднимаясь через кровь, живое чувство;

An ecstasy of the infinite is her cause.

Экстаз из бесконечности — её причина.

It turns in us to finite loves and lusts,

Для нас он превращается в конечную любовь и вожделения,

The will to conquer and have, to seize and keep,

В желание завоевать, иметь, схватить и удержать,

To enlarge life's room and scope and pleasure's range,

Расширить область и пределы жизни, сферу наслаждений,

To battle and overcome and make one's own,

В желание сражаться, побеждать, и превращать в своё,

The hope to mix one's joy with others' joy,

В надежду собственную радость влить в потоки радости других,

A yearning to possess and be possessed,

В стремленье обладать и отдавать себя во власть другого,

To enjoy and be enjoyed, to feel, to live.

В стремленье наслаждаться самому и быть источником для наслажденья, чувствовать и жить.

Here was its early brief attempt to be,

С тех пор как здесь случилась первая его короткая попытка быть,

Its rapid end of momentary delight

Тот быстрый, неожиданный конец минутного восторга,

Whose stamp of failure haunts all ignorant life.

Своей печатью неудачи отмечает нашу жизнь в невежестве.

Inflicting still its habit on the cells

В безмолвии навязывая клеткам тела новообретённые свои привычки,

The phantom of a dark and evil start

Фантом недоброго и тёмного начала,

Ghostlike pursues all that we dream and do.

Подобно призраку преследует всё то, над чем мы трудимся, о чём мечтаем.

Although on earth are firm established lives,

Хотя здесь, на земле, есть прочные и устоявшиеся жизни,

A working of habit or a sense of law,

Работа сформированной привычки или ощущение закона,

A steady repetition in the flux,

Устойчивая повторяемость в потоке,

Yet are its roots of will ever the same;

Однако корни их — желание, которое всегда одно и то же;

These passions are the stuff of which we are made.

И эти страсти есть та масса, из которой нас создали.

This was the first cry of the awaking world.

Желанье было самым первым криком просыпавшегося мира.

It clings around us still and clamps the god.

Оно по-прежнему цепляется за нас везде и зажимает бога.

Even when reason is born and soul takes form,

Хотя потом рождается рассудок и душа приобретает форму,

In beast and reptile and in thinking man

В рептилии, в животном, в думающем человеке,

It lasts and is the fount of all their life.

Оно в них остается и источник всей их жизни.

This too was needed that breath and living might be.

Так было нужно, чтоб дыхание и жизнь смогли существовать.

The spirit in a finite ignorant world

В конечном и невежественном мире

Must rescue so its prisoned consciousness

Дух должен этим способом освободить своё сознание, сидящее в темнице,

Forced out in little jets at quivering points

Он должен вырываться маленькими струями в вибрирующих точках

From the Inconscient's sealed infinitude.

Из под печати бесконечной Неосознанности.

Then slowly it gathers mass, looks up at Light.

Затем он тихо набирает массу, поднимает взгляд свой к Свету.

This Nature lives tied to her origin,

Природа на земле живёт, привязанная к своему началу,

A clutch of nether force is on her still;

И хватка низшей силы всё ещё лежит на ней;

Out of unconscious depths her instincts leap;

Из подсознательных глубин выпрыгивают все её инстинкты;

A neighbour is her life to insentient Nought.

Она соседствует с бесчувственным Ничто.

Under this law an ignorant world was made.

Под властью этого закона создан был невежественный мир.

   In the enigma of the darkened Vasts,

   В загадке помрачённых темнотой Просторов,

In the passion and self-loss of the Infinite

В волненьи и само-потери Бесконечного,

When all was plunged in the negating Void,

Когда всё оказалось погружённым в отрицающую Пустоту,

Non-Being's night could never have been saved

То ночь Не-Бытия могла б не получить возможности спасения,

If Being had not plunged into the dark

Когда бы Бытиё не погрузилось в эту темноту,

Carrying with it its triple mystic cross.

Неся с собой мистический тройной свой крест.

Invoking in world-time the timeless truth,

Призвав в мир времени ту истину, что за пределом времени,

Bliss changed to sorrow, knowledge made ignorant,

Блаженство заменилось на страдание, а знание произвело невежество,

God's force turned into a child's helplessness

Так сила Бога, обернувшись детскою беспомощностью,

Can bring down heaven by their sacrifice.

Способна жертвою своей спустить вниз небеса.

A contradiction founds the base of life:

Противоречие даёт основу жизни:

The eternal, the divine Reality

Божественная, вечная Реальность

Has faced itself with its own contraries;

Лицом к лицу столкнулась со своею противоположностью;

Being became the Void and Conscious-Force

Существованье стало Пустотой,

Nescience and walk of a blind Energy

Сознанье-Сила выглядит незнанием, блужданием слепой Энергии,

And Ecstasy took the figure of world-pain.

Экстаз же принял облик боли мира.

In a mysterious dispensation's law

В таинственном законе провидения

A Wisdom that prepares its far-off ends

Та Мудрость, что готовит отдалённый результат,

Planned so to start her slow aeonic game.

Спланировала так, чтоб началась неторопливая и эпохальная игра.

A blindfold search and wrestle and fumbling clasp

И эти поиски вслепую, и борьба, и неумелые объятия

Of a half-seen Nature and a hidden Soul,

Наполовину видящей Природы и сокрытой от неё Души,

A game of hide-and-seek in twilit rooms,

И прятки в полуосвещённых залах,

A play of love and hate and fear and hope

Игра любви и ненависти, страха и надежды

Continues in the nursery of mind

Всё продолжают в детской комнате ума

Its hard and heavy romp of self-born twins.

Тяжёлую и трудную возню саморождённых близнецов.

At last the struggling Energy can emerge

И наконец, Энергия ведущая борьбу, способна выйти

And meet the voiceless Being in wider fields;

И повстречать безмолвное Существование в широких областях;

Then can they see and speak and, breast to breast,

Тогда они способны будут видеть, говорить и, грудь к груди,

In a larger consciousness, a clearer light,

Попав в широкое сознание, при ясном свете,

The Two embrace and strive and each know each

Те Двое смогут и обняться, и бороться, и узнать другого,

Regarding closer now the playmate's face.

Вблизи разглядывая лик товарища по играм.

Even in these formless coilings he could feel

И даже в тех бесформенных кружениях он (Ашвапати) мог бы ощутить

Matter's response to an infant stir of soul.

Ответ Материи на детское движение души.

In Nature he saw the mighty Spirit concealed,

В Природе видел он могучий скрытый Дух,

Watched the weak birth of a tremendous Force,

И наблюдал едва заметное рождение огромной Силы,

Pursued the riddle of Godhead's tentative pace,

Искал ответа на загадку пробного движенья Божества,

Heard the faint rhythms of a great unborn Muse.

И слышал слабый ритм великой нерождённой Музы.

   Then came a fierier breath of waking Life,

   Потом пришло горячее дыханье просыпающейся Жизни,

And there arose from the dim gulf of things

И поднялись из смутной бездны бытия

The strange creations of a thinking sense,

Чужие, странные творенья мыслящего чувства,

Existences half-real and half-dream.

Неведомые сущности, полуреальные, полупригрезившиеся.

A life was there that hoped not to survive:

Была там жизнь, что не надеялась на выживание:

Beings were born who perished without trace,

Рождались существа, что исчезали без следа,

Events that were a formless drama's limbs

События, что были частью неопределённой драмы,

And actions driven by a blind creature will.

И действия, что направлялись волею слепого созидания.

A seeking Power found out its road to form,

Так ищущая Сила узнавала путь свой к форме,

Patterns were built of love and joy and pain

Так создавались прототипы радости, любви и боли,

And symbol figures for the moods of Life.

И символические образы для настроений Жизни.

An insect hedonism fluttered and crawled

Там жажда удовольствий насекомого махала крыльями и ползала

And basked in a sunlit Nature's surface thrills,

И наслаждалась внешним трепетом Природы, освещённой ярким солнцем,

And dragon raptures, python agonies

Восторг дракона и агония питона

Crawled in the marsh and mire and licked the sun.

Ползком передвигались по болоту и грязи, смакуя солнце.

Huge armoured strengths shook a frail quaking ground,

Громадные, покрытые бронёю силы сотрясали хрупкую качавшуюся почву,

Great puissant creatures with a dwarfish brain,

Могучие большие твари с карликовым мозгом

And pigmy tribes imposed their small life-drift.

И племена пигмеев направляли мелкое своё теченье жизни.

In a dwarf model of humanity

В каком-то карликовом прототипе человечества

Nature now launched the extreme experience

Природа начала сейчас предельный опыт

And master-point of her design's caprice,

И поворотный пункт причудливого замысла,

Luminous result of her half-conscious climb

Сверкающий итог её полуосознанного восхождения

On rungs twixt her sublimities and grotesques

По лестнице меж запредельностями и гротесками

To massive from infinitesimal shapes,

От бесконечно малых форм к огромным,

To a subtle balancing of body and soul,

К тончайшему балансу тела и души,

To an order of intelligent littleness.

К порядку интеллектуальной ограниченности.

Around him in the moment-beats of Time

Вокруг него в мгновениях-ударах Времени

The kingdom of the animal self arose,

Вставало царство внутреннего “я” животного,

Where deed is all and mind is still half-born

Где действие есть всё, а ум пока рождён наполовину

And the heart obeys a dumb unseen control.

И сердце подчиняется невидимой беззвучной власти.

The Force that works by the light of Ignorance,

Та Сила, что работает от света из Невежества,

Her animal experiment began,

Так начала животный свой эксперимент,

Crowding with conscious creatures her world-scheme;

Наполнив схему мира множеством сознательных существ;

But to the outward only were they alive,

Но только внешнее они воспринимали,

Only they replied to touches and surfaces

И отвечали только на прикосновенья, на поверхностную сторону вещей

And to the prick of need that drove their lives.

И на укол необходимости, что правила их жизнями.

A body that knew not its own soul within,

Их тело, что не знало о своей душе внутри,

There lived and longed, had wrath and joy and grief;

Желало, жило, возмущалось, радовалось, горевало;

A mind was there that met the objective world

Был там и ум, встречающий реальный мир

As if a stranger or enemy at its door:

Как чужака или врага у собственных ворот:

Its thoughts were kneaded by the shocks of sense;

Его мышление питалось от ударов чувств;

It captured not the spirit in the form,

Он не улавливал за формой дух,

It entered not the heart of what it saw;

Не проникал он в сердцевину, в суть того, что видел;

It looked not for the power behind the act,

Он не искал причину, силу, что стоит за действием,

It studied not the hidden motive in things

Не изучал мотива, скрытого внутри вещей,

Nor strove to find the meaning of it all.

И не старался обнаружить смысл всего.

Beings were there who wore a human form;

Там были существа, что принимали форму человека;

Absorbed they lived in the passion of the scene,

И поглощённые волнением текущей сцены,

But knew not who they were or why they lived:

Они не знали, кто они такие, и зачем живут:

Content to breathe, to feel, to sense, to act,

Для них, согласных ощущать, дышать, воспринимать и действовать,

Life had for them no aim save Nature's joy

У жизни не было иной какой-то цели, кроме радости Природы,

And the stimulus and delight of outer things;

И стимула, и удовольствий от поверхностных вещей;

Identified with the spirit's outward shell,

Отождествившись с внешней оболочкой духа,

They worked for the body's wants, they craved no more.

Они трудились для желаний тела и не требовали больше.

The veiled spectator watching from their depths

Замаскированный свидетель, наблюдающий из их глубин

Fixed not his inward eye upon himself

Не останавливал смотревший изнутри взгляд на самом себе,

Nor turned to find the author of the plot,

Не поворачивался, чтоб увидеть автора сюжета,

He saw the drama only and the stage.

Он видел только эту драму, только эту сцену.

There was no brooding stress of deeper sense,

Там не было тяжёлого давленья более глубоких чувств,

The burden of reflection was not borne:

Никто не взваливал на плечи бремя размышленья:

Mind looked on Nature with unknowing eyes,

Смотрел неведающим глазом на Природу Ум,

Adored her boons and feared her monstrous strokes.

Любил её дары, боялся получать её жестокие удары.

It pondered not on the magic of her laws,

Не думал он о магии её законов,

It thirsted not for the secret wells of Truth,

Не жаждал Истины из тайного источника,

But made a register of crowding facts

Он лишь запоминал толпящиеся факты

And strung sensations on a vivid thread:

И ощущенья связывал в живую нить:

It hunted and it fled and sniffed the winds,

Охотился и убегал, улавливая ароматы ветра,

Or slothed inert in sunshine and soft air:

Лениво медлил в солнечной и мягкой атмосфере:

It sought the engrossing contacts of the world,

Искал захватывающих связей с этим миром,

But only to feed the surface sense with bliss.

Но только чтоб блаженством напитать поверхностное чувство.

These felt life's quiver in the outward touch,

Так, чувствуя за внешними прикосновеньями биенье жизни,

They could not feel behind the touch the soul.

Они не ощущали за прикосновением души.

To guard their form of self from Nature's harm,

Оберегать свой внешний облик "я" от зол Природы,

To enjoy and to survive was all their care.

Порадовать себя и выжить — вот и все заботы.

The narrow horizon of their days was filled

Стеснённый горизонт их дней был полон

With things and creatures that could help and hurt:

Вещами, существами, что могли помочь им или навредить:

The world's values hung upon their little self.

Все ценности вращались возле маленького “я”.

Isolated, cramped in the vast unknown,

Так отделённые и сжатые широкой неизвестностью,

To save their small lives from surrounding Death

Чтоб сохранить от окружающей их Смерти маленькие жизни,

They made a tiny circle of defence

Они выстраивали тонкий круг защиты,

Against the siege of the huge universe:

Обороняясь от осады и давления огромнейшей вселенной:

They preyed upon the world and were its prey,

Они охотились на мир и были для него добычей,

But never dreamed to conquer and be free.

Но никогда и не мечтали победить и получить свободу.

Obeying the World-Power's hints and firm taboos

Послушные подсказкам Силы Мира, установленным табу,

A scanty part they drew from her rich store;

Лишь маленькую часть они таскали из её богатых складов;

There was no conscious code and no life-plan:

И не было там ни осознанного свода правил, ни замысла для жизни:

The patterns of thinking of a little group

Стереотипы мыслей нескольких людей

Fixed a traditional behaviour's law.

Запоминались, становясь традицией, законом поведения.

Ignorant of soul save as a wraith within,

Не зная о душе, лишь думая, что это дух внутри,

Tied to a mechanism of unchanging lives

Привязанные к механизму неизменных жизней,

And to a dull usual sense and feeling's beat,

К обычному тупому чувству и биенью ощущений,

They turned in grooves of animal desire.

Они вращались в колеях животного желания.

In walls of stone fenced round they worked and warred,

За стенами из камня, возведёнными вокруг, они работали и воевали,

Did by a banded selfishness a small good

Своим объединённым эго совершали небольшие добрые дела,

Or wrought a dreadful wrong and cruel pain

Или творили страшную несправедливость и жестокие мученья

On sentient lives and thought they did no ill.

Для чувствующих жизней, и не думали, что делали плохое.

Ardent from the sack of happy peaceful homes

Разгорячённые от грабежа счастливых мирных очагов, домов,

And gorged with slaughter, plunder, rape and fire,

Пресытившись резнёй, огнём, разбоем и насилием,

They made of human selves their helpless prey,

Сводили человеческие "я" к своей беспомощной добыче,

A drove of captives led to lifelong woe,

И стаду пленников, которое вели к пожизненному горю,

Or torture a spectacle made and holiday,

В спектакль и в праздник превращали пытку,

Mocking or thrilled by their torn victims' pangs;

Смеясь и трепеща от острой боли ими разрываемых людей;

Admiring themselves as titans and as gods

Собою восхищаясь как титанами и как богами,

Proudly they sang their high and glorious deeds

И гордо воспевая все свои высокие и славные дела

And praised their victory and their splendid force.

Они хвалились этими победами, своею замечательною силой.

An animal in the instinctive herd

Животное в том инстинктивном стаде,

Pushed by life impulses, forced by common needs,

Под властью ежедневных нужд, толкаемое импульсами жизни,

Each in his own kind saw his ego's glass;

Там каждый род свой видел отраженьем собственного эго;

All served the aim and action of the pack.

Всё подчинялось действию и цели группы.

Those like himself, by blood or custom kin,

Подобные себе, родные по обычаям

To him were parts of his life, his adjunct selves,

И крови люди становились частью жизни человека, или же вторыми “я”,

His personal nebula's constituent stars,

Скопленьем звёзд его туманности-персоны,

Satellite companions of his solar I.

Товарищами-спутниками солнечного “Я”.

A master of his life's environment,

Хозяин жизненной среды вокруг себя,

A leader of a huddled human mass

И лидер скученной толпы людей,

Herding for safety on a dangerous earth,

Что собирались вместе для защиты от опасностей земли,

He gathered them round him as if minor Powers

Он стягивал вокруг себя их в роли меньших Сил,

To make a common front against the world,

Желая выстроить единый фронт для мира,

Or, weak and sole on an indifferent earth,

А может, слабый, одинокий и на полной равнодушия земле,

As a fortress for his undefended heart,

Он строил крепость для незащищённого чувствительного сердца,

Or else to heal his body's loneliness.

А может, собирал их чтобы успокоить одинокую жизнь тела.

In others than his kind he sensed a foe,

В других, отличных чем привычный род, он чувствовал врага,

An alien unlike force to shun and fear,

Несхожую чужую силу, что обычно избегают и боятся,

A stranger and adversary to hate and slay.

Противника и незнакомца, тех, что нужно ненавидеть, убивать.

Or he lived as lives the solitary brute;

А может — жил он на земле по образу животных-одиночек;

At war with all he bore his single fate.

Нёс одинокий свой удел в войне со всеми.

Absorbed in the present act, the fleeting days,

Так, поглощённые делами настоящего, делами скоротечных дней,

None thought to look beyond the hour's gains,

Никто не думал видеть далее сиюминутной пользы,

Or dreamed to make this earth a fairer world,

И не мечтал построить на земле прекрасный мир,

Or felt some touch divine surprise his heart.

Не ощущал, как сердце поражается божественным прикосновением.

The gladness that the fugitive moment gave,

Та радость, что даёт летящее мгновение,

The desire grasped, the bliss, the experience won,

Нахлынувшее вдруг желание, блаженство, новый опыт,

Movement and speed and strength were joy enough

Движенье, скорость, сила — были для него достаточной отрадой,

And bodily longings shared and quarrel and play,

А разделённые телесные желания, перебранку и игру,

And tears and laughter and the need called love.

Смех, слёзы и потребности он называл любовью.

In war and clasp these life-wants joined the All-Life,

В объятиях, в войне желанья жизни наконец соединялись в Жизнь Всего,

Wrestlings of a divided unity

В сраженья разделённого единства,

Inflicting mutual grief and happiness

Которые навязывали им взаимные мучения и счастье,

In ignorance of the Self for ever one.

Не ведая о Высшем “Я”, всегда едином.

Arming its creatures with delight and hope

Вооружая существа восторгом и надеждой,

A half-awakened Nescience struggled there

Наполовину пробудившись ото сна, Незнание боролось здесь,

To know by sight and touch the outside of things.

Чтоб через зрение и осязание узнать о внешней стороне вещей.

Instinct was formed; in memory's crowded sleep

Возник инстинкт; и в переполненном сне памяти,

The past lived on as in a bottomless sea:

Прошедшее осталось жить бездонным морем:

Inverting into half-thought the quickened sense

Преобразуя возникающее чувство в полумысль,

She felt around for truth with fumbling hands,

Она нащупывала истину вокруг пока что неумелыми руками,

Clutched to her the little she could reach and seize

Хватала для себя то малое, что удалось достать, понять,

And put aside in her subconscient cave.

И бережно клала в пещеру подсознания.

So must the dim being grow in light and force

Так это слабое созданье вынуждали дорасти до света и до силы,

And rise to his higher destiny at last,

Подняться наконец до более возвышенной судьбы,

Look up to God and round at the universe,

Взглянуть на Бога, на вселенную вокруг,

And learn by failure and progress by fall

Учиться на ошибках, развиваться от падения,

And battle with environment and doom,

Бороться с окруженьем и судьбой,

By suffering discover his deep soul

При помощи страдания открыть глубины собственной души,

And by possession grow to his own vasts.

И обладаньем дорасти до собственных просторов.

Half-way she stopped and found her path no more.

На пол-пути она (Жизнь) остановилась и больше не нашла дороги.

Still nothing was achieved but to begin,

Она пока что не достигла ничего, всё только начиналось,

Yet finished seemed the circle of her force.

Но завершённым стал казаться круг её усилий.

Only she had beaten out sparks of ignorance;

Она лишь высекала искры из невежества;

Only the life could think and not the mind,

Пока что только жизнь сумела думать, но не ум,

Only the sense could feel and not the soul.

И только чувство ощущало, не душа.

Only was lit some heat of the flame of Life,

Лишь появился некий жар горенья Жизни,

Some joy to be, some rapturous leaps of sense.

И радость быть, и восхищённые порывы чувства.

All was an impetus of half-conscious Force,

Всё оставалось импульсом наполовину сознающей Силы,

A spirit sprawling drowned in dense life-foam,

Дух, расползаясь, утонул в густой и плотной пене жизни,

A vague self grasping at the shape of things.

В неясном “я”, которое хватается за образы вещей.

Behind all moved seeking for vessels to hold

А позади всего бурлил, ища сосуды, чтобы сохраниться,

A first raw vintage of the grapes of God,

Игристый молодой напиток, сделанный из винограда Бога,

On earth's mud a spilth of the supernal Bliss,

То проливаемое в грязь земли небесное Блаженство,

Intoxicating the stupefied soul and mind

Что опьяняет изумлённый ум и душу,

A heady wine of rapture dark and crude,

Хмельное, крепкое вино восторга, тёмное, незрелое,

Dim, uncast yet into spiritual form,

Неясный, и ещё не брошенный в божественную форму,

Obscure inhabitant of the world's blind core,

Какой-то смутный обитатель из слепого сердца мира,

An unborn godhead's will, a mute Desire.

Намерение неродившегося бога, молчаливое Желание.

   A third creation now revealed its face.

    Так третье, новое творенье приоткрыло лик.

A mould of body's early mind was made.

Начальному телесному уму придали форму.

A glint of light kindled the obscure World-Force;

От вспышки света загорелась незаметная доныне Сила Мира;

It dowered a driven world with the seeing Idea

Та Сила наделила видящей Идеей наш, ведомый ею мир,

And armed the act with thought's dynamic point:

Вооружила действие подвижной точкой мысли:

A small thinking being watched the works of Time.

И маленькое мыслящее существо увидело работы Времени.

A difficult evolution from below

Нелёгкое развитие, направленное снизу вверх,

Called a masked intervention from above;

Призвало скрытое вмешательство с высоких сфер;

Else this great, blind inconscient universe

Иначе бы великая, слепая, неосознающая вселенная

Could never have disclosed its hidden mind,

Так никогда бы не смогла явить свой скрытый ум,

Or even in blinkers worked in beast and man

Однообразно, в шорах бы работал в звере, в человеке

The Intelligence that devised the cosmic scheme.

Задумавший космическую схему Интеллект.

At first he saw a dim obscure mind-power

Вначале он (Ашвапати) увидел слабое неясное могущество ума,

Moving concealed by Matter and dumb life.

Движенье, скрытое Материей и бессловесной жизнью.

A current thin, it streamed in life's vast flow

Подобно тонкой струйке ум вливался в широту теченья жизни,

Tossing and drifting under a drifting sky

То поднимаясь, то спускаясь вниз, летя по ветру под летящим небом

Amid the surge and glimmering tremulous wash,

Среди морских валов, среди мерцания дрожащего кильватера,

Released in splash of sense and feeling's waves.

Освобождаясь в волнах ощущения и всплеске чувств.

In the deep midst of an insentient world

В той глубине, среди бесчувственного мира,

Its huddled waves and foam of consciousness ran

Бежали сбившиеся в кучу волны, пенистые пузыри сознания,

Pressing and eddying through a narrow strait,

Кружась в водовороте, пробиваясь через узкие проливы,

Carrying experience in its crowded pace.

И получая новый опыт спотыкающимся шагом.

It flowed emerging into upper light

Ум струйкой вытекал, всплывая в более высокий свет

From the deep pool of its subliminal birth

Из глубины, из омута рожденья в подсознании,

To reach some high existence still unknown.

Стремясь достичь какого-то высокого существования, пока что неизвестного.

There was no thinking self, aim there was none:

Там не было ни мыслящего “я”, ни цели:

All was unorganised stress and seekings vague.

Всё оставалось неорганизованным давлением, неясным поиском.

Only to the unstable surface rose

Лишь поднимались к неустойчивой поверхности

Sensations, stabs and edges of desire

Удары, ощущения и острия желания,

And passion's leaps and brief emotion's cries,

Биенье страсти и призывы кратковременных эмоций,

A casual colloquy of flesh with flesh,

Случайная беседа тела с телом,

A murmur of heart to longing wordless heart,

И шёпот сердца бессловесному желающему сердцу,

Glimmerings of knowledge with no shape of thought

И проблеск знания без тени мысли,

And jets of subconscious will or hunger's pulls.

И вспышки подсознательных желаний, тянущая сила голода.

All was dim sparkle on a foaming top:

Всё оставалось неотчётливыми искрами на пенных гребнях:

It whirled around a drifting shadow-self

Оно кружилось около плывущей тени внутреннего “я”

On an inconscient flood of Force in Time.

По несознательному половодью Силы, что течёт во Времени.

Then came the pressure of a seeing Power

Потом пришло давленье видящей Энергии,

That drew all into a dancing turbid mass

Что вовлекала всё в густую пляшущую массу,

Circling around a single luminous point,

Вертящуюся около отдельной светлой точки,

Centre of reference in a conscious field,

Которая была как центр отсчёта в поле осознания,

Figure of a unitary Light within.

Как образ внутреннего Света, устремлённого к единству.

It lit the impulse of the half-sentient flood,

Оно дало свой светлый импульс для потока полуощущений,

Even an illusion gave of fixity

И даже некую иллюзию стабильности,

As if a sea could serve as a firm soil.

Как если б море обернулось твёрдой почвой.

That strange observing Power imposed its sight.

И эта странная и наблюдающая Сила навязала собственное виденье.

It forced on flux a limit and a shape,

Она дала потоку облик и границы,

It gave its stream a lower narrow bank,

Стеснила узким низким берегом его течение,

Drew lines to snare the spirit's formlessness.

И расчертила линии, желая в них поймать аморфную природу духа.

It fashioned the life-mind of bird and beast,

Она оформила ум жизни у зверей и птиц,

The answer of the reptile and the fish,

Придала форму откликам рептилии и рыбы,

The primitive pattern of the thoughts of man.

Как примитивному шаблону для мышленья человека.

A finite movement of the Infinite

Конечное движенье Бесконечного

Came winging its way through a wide air of Time;

Пришло, летя своим путём в широкой атмосфере Времени;

A march of knowledge moved in Nescience

Марш знания шёл по Незнанию

And guarded in the form a separate soul.

И охранял под формой обособленную душу.

Its right to be immortal it reserved,

Он сберегал ей право быть бессмертной,

But built a wall against the siege of death

И строил стены, защищая от осады смерти

And threw a hook to clutch eternity.

И далеко забрасывал крючок, нацеленный на вечность.

A thinking entity appeared in Space.

В Пространстве появилось мыслящее существо.

A little ordered world broke into view

Перед его глазами появился маленький, но упорядоченный мир,

Where being had prison-room for act and sight,

Была там комнатка-тюрьма, чтоб действовать и видеть,

A floor to walk, a clear but scanty range.

Пол для прогулок, чистый, но убогого размера.

An instrument-personality was born,

Родилась личность-инструмент,

And a restricted clamped intelligence

И ограниченный зажатый интеллект,

Consented to confine in narrow bounds

Согласный в этой узости границ вести

Its seeking; it tied the thought to visible things,

Свой поиск; он привязался мыслью к видимым вещам,

Prohibiting the adventure of the Unseen

Мешая приключению Незримого

And the soul's tread through unknown infinities.

И поступи души по неизвестным бесконечностям.

A reflex reason, Nature-habit's glass

Рассудок, что как в зеркале мог отражать привычные шаги Природы,

Illumined life to know and fix its field,

Давал свет жизни, чтобы познавать и закрепляться в этой сфере,

Accept a dangerous ignorant brevity

И принимать опасный и невежественный свой короткий век,

And the inconclusive purpose of its walk

Неубедительную цель пути,

And profit by the hour's precarious chance

И пользу от сиюминутного рискованного случая

In the allotted boundaries of its fate.

В заранее очерченных границах собственной судьбы.

A little joy and knowledge satisfied

Довольное своими небольшими радостями, знанием,

This little being tied into a knot

То небольшое существо связало в узел

And hung on a bulge of its environment,

И прицепило к выпуклости окружающей среды,

A little curve cut off in measureless Space,

Свой крошечный изгиб, что вырезан среди неизмеримого Пространства,

A little span of life in all vast Time.

Свой крошечный период жизни в необъятном Времени.

A thought was there that planned, a will that strove,

Была там мысль, которая планировала, воля, что боролась,

But for small aims within a narrow scope,

Но ради мелких целей, в узких рамках,

Wasting unmeasured toil on transient things.

И тратила огромный труд на временные вещи.

It knew itself a creature of the mud;

Оно себя считало выходцем из грязи;

It asked no larger law, no loftier aim;

И не просило более широкого закона, более высокой цели;

It had no inward look, no upward gaze.

Оно не обладало взглядом внутрь, и не умело посмотреть наверх.

A backward scholar on logic's rickety bench

Как отстающий ученик на шаткой парте логики,

Indoctrinated by the erring sense,

Внушаемое ошибающимся чувством,

It took appearance for the face of God,

Оно там принимало видимость за облик Бога,

For casual lights the marching of the suns,

Движенье солнц — за мимолётные огни,

For heaven a starry strip of doubtful blue;

Блестящий лоскуток неясной синевы — за небеса;

Aspects of being feigned to be the whole.

Аспекты бытия старались притвориться целым.

There was a voice of busy interchange,

Был там и гомон бойкого взаимного обмена,

A market-place of trivial thoughts and acts:

И рыночная площадь тривиальных мыслей, дел:

A life soon spent, a mind the body's slave

Жизнь быстро тратилась, а ум — раб тела,

Here seemed the brilliant crown of Nature's work,

Казался бриллиантовым венцом творения Природы,

And tiny egos took the world as means

И крошечные эго принимали мир как способ

To sate awhile dwarf lusts and brief desires,

Насытить ненадолго мелочные страсти, краткие желания,

In a death-closed passage saw life's start and end

А в завершающемся смертью переходе видели начало и конец их жизни,

As though a blind alley were creation's sign,

Как если бы тупик был символом творения,

As if for this the soul had coveted birth

И ради этого душа так жаждала рождения

In the wonderland of a self-creating world

В чудесном царстве самосозидающего мира,

And the opportunities of cosmic Space.

В стране возможностей вселенского Пространства.

This creature passionate only to survive,

Создание, которое стремилось только выжить,

Fettered to puny thoughts with no wide range

Прикованное к мелким мыслям с узким кругозором,

And to the body's needs and pangs and joys,

К телесным нуждам, к радостям и боли тела,

This fire growing by its fuel's death,

Огонь, растущий смертью своего горючего,

Increased by what it seized and made its own:

Усиливался тем, что схватывал и превращал в своё:

It gathered and grew and gave itself to none.

Оно росло и собирало, никому себя не отдавая.

Only it hoped for greatness in its den

Оно надеялось лишь на величие в своей лачуге,

And pleasure and victory in small fields of power

На удовольствие и на победу в мелкой сфере, где оно сильно,

And conquest of life-room for self and kin,

Отвоевать жилое место для себя и близких,

An animal limited by its feeding-space.

Животное, что ограничено пространством своего питания.

It knew not the Immortal in its house;

Оно не знало о Бессмертном в собственном жилище;

It had no greater deeper cause to live.

И не было причины, более глубокой и великой, чтобы жить.

In limits only it was powerful;

В определённых рамках было сильным это существо;

Acute to capture truth for outward use,

Сообразительное, чтобы видеть истину для внешней пользы,

Its knowledge was the body's instrument;

В нём знание служило инструментом тела;

Absorbed in the little works of its prison-house

Всё время занятое мелкими делами в доме-клетке,

It turned around the same unchanging points

Оно крутилось около одних и тех же неизменных тем,

In the same circle of interest and desire,

В одном и том же круге интересов и желаний,

But thought itself the master of its jail.

Но видело себя хозяином темницы.

Although for action, not for wisdom made,

И хоть для действия, а не для мудрости в нём сотворили мысль,

Thought was its apex — or its gutter's rim:

Она была его вершиной, или — краем уличной канавы:

It saw an image of the external world

Она рассматривала образ внешней части мира

And saw its surface self, but knew no more.

И видела своё поверхностное “я”, не зная больше.

Out of a slow confused embroiled self-search

Из медленного, беспорядочного, путанного поиска себя

Mind grew to a clarity cut out, precise,

Ум вырастал до точной, высеченной чистоты,

A gleam enclosed in a stone ignorance.

До вспышки, окружённой каменным невежеством.

In this bound thinking's narrow leadership

В том узком лидерстве мышления, зажатого в границах,

Tied to the soil, inspired by common things,

Привязанного к почве на земле, внушаемого самыми обычными вещами,

Attached to a confined familiar world,

И прикреплённого к привычному и ограниченному миру,

Amid the multitude of her motived plots,

Средь множества её сюжетов, служащих причиной,

Her changing actors and her million masks,

Среди её изменчивых актеров, миллиона масок,

Life was a play monotonously the same.

Жизнь оставалась той же монотонной пьесой.

There were no vast perspectives of the spirit,

И не было там ни громадной перспективы духа,

No swift invasions of unknown delight,

Ни быстрого вторжения неведомых восторгов,

No golden distances of wide release.

Ни изумительных пространств широкого освобождения.

This petty state resembled our human days

То ограниченное состояние напоминало наши человеческие дни,

But fixed to eternity of changeless type,

Но, прикрепившись к вечности неизменяемого типа,

A moment's movement doomed to last through Time.

Сиюминутное движенье обрекло себя на продолжение во Времени.

Existence bridge-like spanned the inconscient gulfs,

Существование, как мост, соединяющее бездны несознания,

A half-illumined building in a mist,

Наполовину освещённое строение в тумане,

Which from a void of Form arose to sight

Из пустоты вселенской Формы поднималось перед взглядом

And jutted out into a void of Soul.

И выступало в пустоту Души.

A little light in a great darkness born,

Неяркий свет, родившийся в великой темноте,

Life knew not where it went nor whence it came.

Та Жизнь не знала, ни куда она идёт, ни из какого места появилась.

Around all floated still the nescient haze.

Вокруг всё продолжало плавать в сумраке незнания.

End of Canto Four

Конец четвертой песни

Перевод (второй) Леонида Ованесбекова

1999 июль 12 пн — 2006 июль 14 пт, 2006 окт 28 сб — 2007 апр 25 ср,

2014 май 14 ср — 2014 авг 10 вс