Sri Aurobindo

Шри Ауробиндо

SAVITRI

САВИТРИ

Book Two

Книга  Вторая

THE BOOK OF THE TRAVELLER OF THE WORLDS

КНИГА ПУТЕШЕСТВЕННИКА ПО МИРАМ

Canto X

Песня X

THE KINGDOMS AND GODHEADS

ЦАРСТВА И БОЖЕСТВА

OF THE LITTLE MIND

МАЛОГО УМА

This too must now be overpassed and left,

Сейчас и это нужно было отодвинуть прочь и превзойти,

As all must be until the Highest is gained

И так со всем, пока не доберёмся мы до Наивысшего,

In whom the world and self grow true and one:

В котором мир и внутреннее "я", соединившись воедино, станут истиной:

Till That is reached our journeying cannot cease.

Пока мы не достигнем Этого, наш путь не может прекратиться.

Always a nameless goal beckons beyond,

Всегда какая-то неведомая цель нас манит за пределы,

Always ascends the zigzag of the gods

Всегда взбирается зигзагами богов

And upward points the spirit’s climbing Fire.

И в небо целится, идущее к высотам, Пламя духа.

This breath of hundred-hued felicity

Дыханье радости, играющее сотнями оттенков,

And its pure heightened figure of Time’s joy,

Её возвышенный и чистый образ наслаждений Времени,

Tossed upon waves of flawless happiness,

Носимый в волнах незапятнанного счастья,

Hammered into single beats of ecstasy,

Стучащий в каждом пульсе этого экстаза,

This fraction of the spirit’s integer

Частица целостности духа,

Caught into a passionate greatness of extremes,

Захваченная в страстное величье крайностей,

This limited being lifted to zenith bliss,

Всё это ограниченное бытиё, что поднимается в зенит блаженства,

Happy to enjoy one touch of things supreme,

Счастливо наслаждается от одного прикосновенья высочайшего,

Packed into its sealed small infinity,

Закрывшись в запечатанную маленькую бесконечность,

Its endless time-made world outfacing Time,

И нескончаемый, построенный во времени свой мир, что будоражит Время,

A little output of God’s vast delight.

В одну из малых толик необъятного восторга Бога.

The moments stretched towards the eternal Now,

Мгновения расширились до вечного Сейчас,

The hours discovered immortality,

Часы открыли для себя бессмертие,

But, satisfied with their sublime contents,

Однако, радуясь своей возвышенной и тонкой полноте,

On peaks they ceased whose tops half-way to Heaven

Они остановились рядом с пиками, что встав на пол-дороги к Небесам

Pointed to an apex they could never mount,

Указывали на вершину, до которой им вовеки не добраться,

To a grandeur in whose air they could not live.

На то величие, в чьём воздухе они бы не смогли существовать.

Inviting to their high and exquisite sphere,

В свою высокую, изысканную сферу приглашая,

To their secure and fine extremities

К своим прекрасным, безопасным крайностям,

This creature who hugs his limits to feel safe,

В творение, что держится пределов ради ощущения надёжности,

These heights declined a greater adventure’s call.

Высоты эти отклоняли зов иных, и более великих приключений.

A glory and sweetness of satisfied desire

Великолепие и сладость удовлетворённого желания

Tied up the spirit to golden posts of bliss.

Привязывали дух к их позолоченным столбам блаженства.

It could not house the wideness of a soul

Здесь невозможно стало поселить простор души,

Which needed all infinity for its home.

Душе нужна вся бесконечность для жилища.

A memory soft as grass and faint as sleep,

Воспоминанья, мягкие как травы, тающие, словно сон,

The beauty and call receding sank behind

Призыв и красота, беззвучно отступая, опускались позади,

Like a sweet song heard fading far away

И слышались как сладостная затухающая песня,

Upon the long high road to Timelessness.

Вдоль долгого высокого пути к Вневременью.

Above was an ardent white tranquillity.

Над этим всем стояло пламенное чистое спокойствие.

A musing spirit looked out on the worlds

О чём-то размышлявший дух смотрел оттуда на миры,

And like a brilliant clambering of skies

И, словно бриллиант в оправе из небес,

Passing through clarity to an unseen Light

Пройдя прозрачности невидимого Света,

Large lucent realms of Mind from stillness shone.

Широкие и светлые владения Ума сияли из безмолвия.

But first he met a silver-grey expanse

Но поначалу Ашвапати встретил серебристо-серые просторы,

Where Day and Night had wedded and were one:

Где День и Ночь обручены и были заодно:

It was a tract of dim and shifting rays

То было областью неясных, переменчивых лучей,

Parting Life’s sentient flow from Thought’s self-poise.

Что отделяла Жизни чувствующее течение от саморавновесья Мысли.

A coalition of uncertainties

Здесь коалиция из неопределённостей

There exercised uneasy government

Вела своё нелёгкое правление

On a ground reserved for doubt and reasoned guess,

На землях, что оставлены сомненьям и догадкам разума,

A rendezvous of Knowledge with Ignorance.

Для встречи Знания с Невежеством.

At its low extremity held difficult sway

На этом низшем уровне удерживал своё нелёгкое правленье ум

A mind that hardly saw and slowly found;

Что еле видел и медлительно искал;

Its nature to our earthly nature close

Его природа здесь близка земной природе нашей

And kin to our precarious mortal thought

И родственна обманчивой и ненадёжной смертной мысли,

That looks from soil to sky and sky to soil

Что смотрит — то с земли на небо, то с небес на землю,

But knows not the below nor the beyond,

Не зная ни о том, что ниже, ни о том, что за пределами,

It only sensed itself and outward things.

И ощущает лишь себя и внешний мир.

This was the first means of our slow ascent

Тот ум был первым средством нашего неспешного подъёма

From the half-conscience of the animal soul

От полуосознания души животного,

Living in a crowded press of shape-events

Живущей в свалке образов-событий,

In a realm it cannot understand nor change;

В реальности, которую она не может ни понять, ни изменить;

Only it sees and acts in a given scene

Она лишь видит, действует в конкретной заданной ей сцене,

And feels and joys and sorrows for a while.

И в это время радуется, чувствует, страдает.

The ideas that drive the obscure embodied spirit

Идеи, что ведут неясный воплощённый дух

Along the roads of suffering and desire

Дорогами страданий и желаний

In a world that struggles to discover Truth,

В том мире, что сражается, стремясь увидеть Истину,

Found here their power to be and Nature-force.

Нашли здесь силу быть, свою Природу-силу.

Here are devised the forms of an ignorant life

Так здесь изобретаются формации невежественной жизни,

That sees the empiric fact as settled law,

Что видит факты опыта как установленный закон,

Labours for the hour and not for eternity

И трудится для часа, а не ради вечности,

And trades its gains to meet the moment’s call:

Своими благами торгует под влиянием текущего момента:

The slow process of a material mind

Неторопливое движение материального ума,

Which serves the body it should rule and use

Который служит телу, должен пользоваться им и управлять,

And needs to lean upon an erring sense,

И вынужден искать опору в ошибающемся чувстве,

Was born in that luminous obscurity.

Родилось в той светящейся неясности.

Advancing tardily from a limping start,

Медлительно шагая от хромающего старта,

Crutching hypothesis on argument,

Он опирается в гипотезах своих на аргумент,

Throning its theories as certitudes,

Свои теории возводит на престол как несомненное,

It reasons from the half-known to the unknown,

И рассуждает, двигаясь от полупонятого к неизвестному,

Ever constructing its frail house of thought,

И постоянно конструирует свою непрочную обитель мысли,

Ever undoing the web that it has spun.

И постоянно разрушает сеть, которая уже им сплетена.

A twilight sage whose shadow seems to him self,

Сидящий в сумерках мудрец, что тень свою считает высшим “я”,

Moving from minute to brief minute lives;

Живёт, от одного короткого мгновенья до другого;

A king dependent on his satellites

Царь, подчиняющийся подданным,

Signs the decrees of ignorant ministers,

Подписывает все распоряжения невежд-министров,

A judge in half-possession of his proofs,

Судья, наполовину разобравшийся в своих уликах,

A voice clamant of uncertainty’s postulates,

Он — голос шумно заявляющий о постулатах неопределённости,

An architect of knowledge, not its source.

Он архитектор знания, но не его источник.

This powerful bondslave of his instruments

Могучий раб своих же инструментов

Thinks his low station Nature’s highest top,

Свой низший пост он видит высшим достижением Природы,

Oblivious of his share in all things made

Забыв, какой удел его во всём творении

And haughtily humble in his own conceit

Высокомерно скромен он в своём воображении,

Believes himself a spawn of Matter’s mud

Себя считает порожденьем слякоти Материи,

And takes his own creations for his cause.

Свои творенья принимает за свою причину.

To eternal light and knowledge meant to rise,

Мы созданы, чтоб подниматься к вечным знаниям и свету,

Up from man’s bare beginning is our climb;

От человеческой начальной стадии наш путь идёт наверх;

Out of earth’s heavy smallness we must break,

Нам надо оторваться от тяжёлой малости земли,

We must search our nature with spiritual fire:

Нам надо отыскать с духовным пламенем свою природу:

An insect crawl preludes our glorious flight;

Как ползание насекомого — прелюдия для нашего великолепного полёта;

Our human state cradles the future god,

Так человеческое состояние качает в колыбели будущего бога,

Our mortal frailty an immortal force.

А наша хрупкость смертного готовит нам бессмертное могущество.

   At the glow-worm top of these pale glimmer-realms

   На  светлячке-вершине этих бледных и едва мерцающих земель,

Where dawn-sheen gambolled with the native dusk

Там, где сияние зари резвилось с прирождённым сумраком

And helped the Day to grow and Night to fail,

И помогало Дню расти, а Ночи — становиться всё слабее,

Escaping over a wide and shimmering bridge,

Покинув это место по широкому, искристому мосту,

He came into a realm of early Light

Он (Ашвапати) прибыл в царство утреннего Света,

And the regency of a half-risen sun.

На попеченье полупоказавшегося солнца.

Out of its rays our mind’s full orb was born.

Вся сфера нашего ума родилась из его лучей.

Appointed by the Spirit of the Worlds

Сам Дух Миров назначил этот мир

To mediate with the unknowing depths,

Посредничать с невежественной глубиной;

A prototypal deft Intelligence

Как прототип искусного, утонченного Интеллекта,

Half-poised on equal wings of thought and doubt

Полупаря на равных крыльях мысли и сомнения,

Toiled ceaselessly twixt being’s hidden ends.

С трудом, настойчиво, он шёл меж скрытыми от глаза полюсами бытия.

A Secrecy breathed in life’s moving act;

Дышала Тайна в движущемся действе жизни;

A covert nurse of Nature’s miracles,

Замаскированный кормилец удивительных вещей Природы,

It shaped life’s wonders out of Matter’s mud:

Он жизни чудеса лепил из слякоти Материи:

It cut the pattern of the shapes of things,

И вырезал узоры обликов вещей,

It pitched mind’s tent in the vague ignorant Vast.

Раскидывал шатёр ума в неясном и незнающем Просторе.

A master Magician of measure and device

Так главный Маг, хозяин способа и меры,

Has made an eternity from recurring forms

Из повторяющихся форм построил вечность,

And to the wandering spectator thought

И, как блуждающему наблюдателю,

Assigned a seat on the inconscient stage.

Назначил место мысли в этой сцене несознания.

On earth by the will of this Arch-Intelligence

И на земле, по воле Архи-Интеллекта

A bodiless energy put on Matter’s robe;

Бесплотная энергия отныне облачилась в одеяние Материи;

Proton and photon served the imager Eye

Протон с фотоном служат Глазу, строящему образы,

To change things subtle into a physical world

Чтоб тонкие явленья превратились в мир физический,

And the invisible appeared as shape

Невидимое проявилось в виде формы,

And the impalpable was felt as mass:

Неосязаемое стало ощутимым, стало массой:

Magic of percept joined with concept’s art

Так магия процесса восприятия слилась с искусством построения понятий

And lent to each object an interpreting name:

И наделила все объекты объясняющими именами:

Idea was disguised in a body’s artistry,

Идея замаскировалась в артистизме тел,

And by a strange atomic law’s mystique

И мистикою странных атомных законов

A frame was made in which the sense could put

Построили каркас, в который ощущение могло вложить

Its symbol picture of the universe.

Свой образ символической картины мира.

Even a greater miracle was done.

И даже сотворили чудо более великого масштаба.

The mediating light linked body’s power,

Посредник-свет соединил здесь силу тела,

The sleep and dreaming of the tree and plant,

Воображение и сон деревьев и растений,

The animal’s vibrant sense, the thought in man,

Трепещущее чувство у животных, мысли в человеке

To the effulgence of a Ray above.

С сиянием Луча над нами.

Its skill endorsing Matter’s right to think

Его искусство, поддержавшее права Материи на мысль,

Cut sentient passages for the mind of flesh

Прорезало проходы-ощущенья для телесного ума

And found a means for Nescience to know.

И для Незнанья отыскало способ знать.

Offering its little squares and cubes of word

Так, предлагая маленькие кубики и клетки слов

As figured substitutes for reality,

Как символические заменители реальности,

A mummified mnemonic alphabet,

Тот мнемонический мумифицированный алфавит,

It helped the unseeing Force to read her works.

Незрячей Силе помогал читать её творения.

A buried consciousness arose in her

Сознание, когда-то похороненное, воскресает в ней,

And now she dreams herself human and awake.

И вот она себя воображает человеком, пробуждается от сна.

But all was still a mobile Ignorance;

Однако всё пока что оставалось здесь изменчивым Невежеством;

Still Knowledge could not come and firmly grasp

И Знанье не могло ещё придти и крепкими руками взять

This huge invention seen as a universe.

Гигантское изобретение, что выглядело как вселенная.

A specialist of logic’s hard machine

Специалист по строгой логике машин

Imposed its rigid artifice on the soul;

Навязывал душе свои негибкие уловки;

An aide of the inventor intellect,

Помощник у изобретательного интеллекта,

It cut Truth into manageable bits

Он резал Истину удобными частями,

That each might have his ration of thought-food,

Чтоб каждый получил паёк свой мысли-пищи, а потом —

Then new-built Truth’s slain body by its art:

Своим искусством заново выстраивал загубленное тело Истины:

A robot exact and serviceable and false

Став точным исполнительным, фальшивым роботом,

Displaced the spirit’s finer view of things:

Он вытеснил духовный тонкий взгляд на вещи:

A polished engine did the work of a god.

Блестящая лощёная машина делала работу бога.

None the true body found, its soul seemed dead:

Никто не находил в ней истинной основы, её душа казалась умершей:

None had the inner look which sees Truth’s whole;

Никто не обладал тем взглядом изнутри, что видит Истину всю, в целом;

All glorified the glittering substitute.

Всё прославляло яркие на вид подмены.

Then from the secret heights a wave swept down,

Затем с сокрытых ото всех высот вниз пронеслась волна,

A brilliant chaos of rebel light arose;

Поднялся хаос из сверкавшего, бунтующего света;

It looked above and saw the dazzling peaks,

Он посмотрел наверх — увидел ослепительные пики,

It looked within and woke the sleeping god.

Он заглянул вовнутрь — и разбудил заснувшего там бога.

Imagination called her shining squads

Воображение-богиня позвала свои великолепные отряды,

That venture into undiscovered scenes

На это приключенье в неисследованных сценах,

Where all the marvels lurk none yet has known:

Где прятались ещё никем не познанные чудеса:

Lifting her beautiful and miraculous head,

Подняв свою прекрасную и удивительную голову,

She conspired with inspiration’s sister brood

С сестрою-вдохновеньем сговорясь, она задумала

To fill thought’s skies with glimmering nebulae.

Заполнить небеса мышления мерцающей туманностью.

A bright Error fringed the mystery-altar’s frieze;

По краю алтаря мистерии расположилась яркая Ошибка;

Darkness grew nurse to wisdom’s occult sun,

Над сокровенным солнцем мудрости нависла нянька — Темнота,

Myth suckled knowledge with her lustrous milk;

И вымыслы кормили знание своим сверкавшим молоком;

The infant passed from dim to radiant breasts.

Дитя переходило от невыразительных грудей к сияющим.

Thus worked the Power upon the growing world;

Вот так трудилась эта Сила над растущим миром;

Its subtle craft withheld the full-orbed blaze,

Её утонченное мастерство удерживало полное своё великолепие,

Cherished the soul’s childhood and on fictions fed

И сберегало детство для души, питая выдумками,

Far richer in their sweet and nectarous sap

Которые в их сладостном нектарном соке

Nourishing its immature divinity

Гораздо лучше вскармливали юную божественность,

Than the staple or dry straw of Reason’s tilth,

Чем грубое зерно и скучная солома пашни Разума,

Its heaped fodder of innumerable facts,

Его нагромождённый корм неисчислимых фактов,

Plebeian fare on which today we thrive.

Еда плебеев, на которой мы сейчас растём.

Thus streamed down from the realm of early Light

Так устремлялся вниз из царства утреннего Света

Ethereal thinkings into Matter’s world;

Поток эфирных мыслей в мир Материи;

Its gold-horned herds trooped into earth’s cave-heart.

Их златорогие стада гурьбою шли в земную нишу сердца.

Its morning rays illume our twilight’s eyes,

Своими ранними лучами озаряя наши очи сумерек,

Its young formations move the mind of earth

Их юные формации толкали ум земли

To labour and to dream and new-create,

Трудиться и мечтать, и заново творить,

To feel beauty’s touch and know the world and self:

И чувствовать касанье красоты и познавать себя и мир:

The Golden Child began to think and see.

Так Золотой Ребёнок начинал смотреть и размышлять.

In those bright realms are Mind’s first forward steps.

В тех ярких царствах делаются первые шаги Ума.

Ignorant of all but eager to know all,

Во всём невежда, но желающий всё знать,

Its curious slow enquiry there begins;

Он начинает там пытливое и медленное изучение;

Ever its searching grasps at shapes around,

Всё время поиски его хватаются за образы вокруг,

Ever it hopes to find out greater things.

Всё время он в надежде обнаружить нечто более великое.

Ardent and golden-gleamed with sunrise fires,

Сверкая золотом огней рассвета, страстный,

Alert it lives upon invention’s verge.

Внимательный ко всем вещам, живёт он там на грани выдумки.

Yet all it does is on an infant’s scale,

Пока что все дела его — на уровне младенца,

As if the cosmos were a nursery game,

Как если б космос был ребяческой игрой,

Mind, life the playthings of a Titan’s babe.

А жизнь и ум — забавами дитя Титана.

As one it works who builds a mimic fort

Он трудится, как будто делает игрушечную крепость,

Miraculously stable for a while,

Устойчивую чудом на короткий срок,

Made of the sands upon a bank of Time

Построенную из песка на отмели-наносе Времени

Mid an occult eternity’s shoreless sea.

Среди безбрежных океанов и морей оккультной вечности.

A small keen instrument the great Puissance chose,

Великое Могущество избрало этот маленький и острый инструмент,

An arduous pastime passionately pursues;

Со страстью устремляясь к трудным развлечениям;

To teach the Ignorance is her difficult charge,

Учить Невежество — её нелёгкая забота,

Her thought starts from an original nescient Void

Её мысль начинает путь от неосознающей изначальной Пустоты,

And what she teaches she herself must learn

И то, чему она стремится научить, она сама должна учиться,

Arousing knowledge from its sleepy lair.

Стараясь знание поднять из сонного его жилища.

For knowledge comes not to us as a guest

Всё это потому, что знанье не приходит к нам как гость,

Called into our chamber from the outer world;

Которого позвали в комнату из внешней жизни;

A friend and inmate of our secret self,

Оно и друг и обитатель нашей тайной внутренней души,

It hid behind our minds and fell asleep

Оно сокрыто позади умов и спит,

And slowly wakes beneath the blows of life;

Неторопливо пробуждаясь от ударов жизни;

The mighty daemon lies unshaped within,

Бесформенный, могучий бог лежит у нас внутри,

To evoke, to give it form is Nature’s task.

Ему дать форму, разбудить — задача для Природы.

All was a chaos of the true and false,

Всё оставалось хаосом из истины и лжи,

Mind sought amid deep mists of Nescience;

Ум вёл свой поиск посреди глубокой мглы Неведенья;

It looked within itself but saw not God.

Он направлял взгляд внутрь себя, но там не видел Бога.

A material interim diplomacy

Так дипломатия материального посредника

Denied the Truth that transient truths might live

Не подпускала Истину, чтобы могли жить временные истины,

And hid the Deity in creed and guess

Скрывала Божество под догмами, догадками религий,

That the World-Ignorance might grow slowly wise.

Чтоб Мир Невежества мог медленно расти и становиться мудрым.

This was the imbroglio made by sovereign Mind

То было путаницей, созданной высоким независимым Умом,

Looking from a gleam-ridge into the Night

Что со своих высоких пиков вглядывался в Ночь

In her first tamperings with Inconscience:

И наблюдал за первыми её вмешательствами Несознанием:

Its alien dusk baffles her luminous eyes;

Его чужие сумерки сбивали с толку ясные её глаза;

Her rapid hands must learn a cautious zeal;

Её стремительным рукам пришлось учиться осторожному усердию;

Only a slow advance the earth can bear.

Лишь постепенное движение вперёд способна вынести земля.

Yet was her strength unlike the unseeing earth’s

И всё таки, могущество той силы непохоже на могущество невидящей земли,

Compelled to handle makeshift instruments

Что вынуждена брать кустарные и временные инструменты,

Invented by the life-force and the flesh.

Изобретаемые силой жизни или плотью.

Earth all perceives through doubtful images,

Земля воспринимает всё через сомнительные образы,

All she conceives in hazardous jets of sight,

Она всё постигает сквозь рискованные струйки зрения,

Small lights kindled by touches of groping thought.

Сквозь маленькие огоньки, зажжённые касаньем мысли, ищущей вслепую.

Incapable of the soul’s direct inlook

Так, неспособная к прямому виденью души,

She sees by spasms and solders knowledge-scrap,

Она всё видит лишь обрывками, сшивая лоскуты добытых знаний,

Makes Truth the slave-girl of her indigence,

Из Правды делает рабыню-девочку для мелких нужд,

Expelling Nature’s mystic unity

Отбросив всё мистическое единение Природы,

Cuts into quantum and mass the moving All;

На массы, кванты разбивает динамичное Всецелое;

She takes for measuring-rod her ignorance.

За измерительный шаблон она берёт своё невежество.

In her own domain a pontiff and a seer,

В своих чертогах — римский папа и провидец,

That greater Power with her half-risen sun

Та Сила, более великая, с её полувзошедшим солнцем

Wrought within limits but possessed her field;

Работала внутри пределов, но владела собственною сферой;

She knew by a privilege of thinking force

Она могла знать привилегией владенья силой мысли,

And claimed an infant sovereignty of sight.

Стремилась к зарождающейся независимости видения.

In her eyes however darkly fringed was lit

В её глазах, пусть окаймлённых тёмной бахромой,

The Archangel’s gaze who knows inspired his acts

Светился взгляд Архангела, что вдохновенно знает действия свои

And shapes a world in its far-seeing flame.

И формирует мир в своём вдаль видящем огне.

In her own realm she stumbles not nor fails,

В своих владениях она не спотыкается, не знает неудачи,

But moves in boundaries of subtle power

Но движется в границах тонкой силы,

Across which mind can step towards the sun.

Через которую ум может перейти, шагнув по направленью к солнцу.

A candidate for a higher suzerainty,

Как кандидат на более высокое владычество,

A passage she cut through from Night to Light,

Она рубила переход из Ночи к Свету,

And searched for an ungrasped Omniscience.

Отыскивая недоступное Всеведенье.

A dwarf three-bodied trinity was her serf.

Трёхтелый, триединый карлик был её рабом.

First, smallest of the three, but strong of limb,

Так первый, самый маленький из этих трёх, но сильный телом,

A low-brow with a square and heavy jowl,

Непритязательный, с квадратной и тяжёлой челюстью,

A pigmy Thought needing to live in bounds

Пигмейский Бог Мышления, которому необходимо жить в границах,

For ever stooped to hammer fact and form.

Согнувшись, он ковал всё время факты, форму.

Absorbed and cabined in external sight,

Зажатый, поглощённый внешним виденьем,

It takes its stand on Nature’s solid base.

Свой уровень он принимал за прочную основу всей Природы.

A technician admirable, a thinker crude,

Прекрасный техник, но незрелый как мыслитель,

A riveter of Life to habit’s grooves,

Привязывавший Жизнь к знакомой колее привычки,

Obedient to gross Matter’s tyranny,

Послушный тирании грубости Материи

A prisoner of the moulds in which it works,

И узник тех шаблонов по которым он работает,

It binds itself by what itself creates.

Он связывает сам себя всем тем, что создаёт.

A slave of a fixed mass of absolute rules,

Раб неизменной массы абсолютных правил,

It sees as Law the habits of the world,

Он видит как Закон привычки мира,

It sees as Truth the habits of the mind.

Как Истину — привычные движения ума.

In its realm of concrete images and events

В своей стране конкретных образов, событий,

Turning in a worn circle of ideas

Всё время двигаясь по кругу из избитых мыслей и идей

And ever repeating old familiar acts,

И постоянно повторяя старые привычные дела,

It lives content with the common and the known.

Живёт, довольный он обычным и понятным.

It loves the old ground that was its dwelling-place:

Он любит землю, где он прежде обитал:

Abhorring change as an audacious sin,

Так, ненавидя измененье словно страшный грех,

Distrustful of each new discovery

И подозрительный к любому новому открытию,

Only it advances step by careful step

Он осторожно продвигается, ступая шаг за шагом

And fears as if a deadly abyss the unknown.

И как смертельной пропасти боится неизвестного.

A prudent treasurer of its ignorance,

Расчётливый хранитель своего невежества,

It shrinks from adventure, blinks at glorious hope,

Отшатывается от приключения, закрыв глаза на славную надежду,

Preferring a safe foothold upon things

Предпочитает твёрдую опору из вещей

To the dangerous joy of wideness and of height.

Опасной радости просторов и высот.

The world’s slow impressions on its labouring mind,

Неспешные картины мира, отражённые в его трудящемся уме,

Tardy imprints almost indelible,

Почти неизгладимые, медлительные отпечатки,

Increase their value by their poverty;

От скудости становятся ценнее;

The old sure memories are its capital stock:

Надёжные знакомые воспоминанья — главной капитал:

Only what sense can grasp seems absolute:

Лишь то, что можно получить от чувства, он считает абсолютным:

External fact it figures as sole truth,

Извне пришедший факт он видит как единственную истину,

Wisdom identifies with the earthward look,

Отождествляя мудрость с приземлённым взглядом,

And things long known and actions always done

А вещи, что давно ему известны и дела, которые всегда он выполнял —

Are to its clinging hold a balustrade

В его цепляющемся понимании подобны балюстраде безопасности

Of safety on the perilous stair of Time.

На длинных и опасных лестничных пролётах Времени.

Heaven’s trust to it are the established ancient ways,

Так для него доверие небес — давно укоренившиеся, древние пути,

Immutable laws man has no right to change,

И непреложные законы, которых люди не имеют права изменять,

A sacred legacy from the great dead past

Священное наследие великого и умершего прошлого

Or the one road that God has made for life,

Или один единственный возможный путь, что Бог нам дал для жизни,

A firm shape of Nature never to be changed,

Устойчивое состояние Природы, что никогда не будет изменяться,

Part of the huge routine of the universe.

И часть гигантского порядка во вселенной.

A smile from the Preserver of the Worlds

Улыбка от Хранителя Миров (Бога Вишну)

Sent down of old this guardian Mind to earth

Издревле посылалась вниз на землю этому опекуну-Уму,

That all might stand in their fixed changeless type

Чтоб всё могло здесь стать устойчивым в своём назначенном и неизменном типе

And from their secular posture never move.

И никогда не отходить от многовекового положения.

One sees it circling faithful to its task,

Мы видим, как он кружится, как верен он своей задаче,

Tireless in an assigned tradition’s round;

Неутомим в предписанном традициями круге;

In decayed and crumbling offices of Time

В хиреющих и распадающихся учрежденьях Времени

It keeps close guard in front of custom’s wall,

Несёт он строгую охрану у стены обычая,

Or in an ancient Night’s dim environs

Или, возможно, в тусклом окруженьи древней Ночи

It dozes on a little courtyard’s stones

Насторожённо спит на камнях небольшого дворика

And barks at every unfamiliar light

И гавкает на каждый незнакомый свет

As at a foe who would break up its home,

Как на врага, что мог бы силою вломиться в дверь его жилища,

A watch-dog of the spirit’s sense-railed house

Сторожевой пёс дома духа, обнесённого забором чувств,

Against intruders from the Invisible,

Чтоб не вторгались гости из Незримого;

Nourished on scraps of life and Matter’s bones

Его вскормили на объедках жизни и костях Материи,

In its kennel of objective certitude.

В собачей конуре уверенности, объективности.

And yet behind it stands a cosmic might:

И всё же, и за ним стоит космическая сила:

A measured Greatness keeps its vaster plan,

Размеренное, ровное Величие хранит свой грандиозный план,

A fathomless sameness rhythms the tread of life;

Непостижимая похожесть отмеряет ритмы хода жизни;

The stars’ changeless orbits furrow inert Space,

Звёзд неизменные орбиты бороздят инертное Пространство,

A million species follow one mute Law.

И миллионы видов подчиняются единому безмолвному Закону.

A huge inertness is the world’s defence,

Гигантская инертность — вот защита мира.

Even in change is treasured changelessness;

И даже в измененьи он оберегает неизменность;

Into inertia revolution sinks,

В инерции слабеют, тонут революции,

In a new dress the old resumes its role;

И в новом одеяньи, старое — всё ту же продолжает роль;

The Energy acts, the stable is its seal:

Так действует Энергия, устойчивость — её печать:

On Shiva’s breast is stayed the enormous dance.

И на груди у Шивы продолжается громадный танец.

   A fiery spirit came, next of the three.

   Дух огненный пришёл, второй из трёх.

A hunchback rider of the red Wild-Ass,

Горбун-наездник красного Осла Безумств,

A rash Intelligence leaped down lion-maned

Стремительный, неосторожный Интеллект, со львиной гривой,

From the great mystic Flame that rings the worlds

Вниз спрыгнул из великого мистического Пламени, что окружает все миры

And with its dire edge eats at being’s heart.

И поедает их со своего ужасного ножа в глубинном сердце бытия.

Thence sprang the burning vision of Desire.

Затем оттуда прыгнуло горящее видение Желания.

A thousand shapes it wore, took numberless names:

Носил он (Интеллект) тысячи обличий, принимал бесчисленные имена:

A need of multitude and uncertainty

Необходимость в множестве и неопределённости

Pricks it for ever to pursue the One

Его пришпоривает вечно и всегда преследовать Единого

On countless roads across the vasts of Time

По всем бесчисленным дорогам на просторах Времени

Through circuits of unending difference.

По всем круговоротам бесконечного различия.

It burns all breasts with an ambiguous fire.

У всех он обжигает грудь своим двусмысленным огнём.

A radiance gleaming on a murky stream,

Сияние, что отражается от мрачного потока,

It flamed towards heaven, then sank, engulfed, towards hell;

Он огненным столбом шёл в небеса, затем, поверженный, он падал в ад;

It climbed to drag down Truth into the mire

Он поднимался, чтобы Истину стащить в болото,

And used for muddy ends its brilliant Force;

И пользовался в грязных целях своей сверкавшей Силой;

A huge chameleon gold and blue and red

Огромнейший хамелеон, то золотой, то голубой, то алый,

Turning to black and grey and lurid brown,

Он превращался в чёрного, коричневого, серого,

Hungry it stared from a mottled bough of life

Голодный, всматривался с пёстрых веток жизни,

To snap up insect joys, its favourite food,

Чтобы ухватить ничтожных радостей, его любимую еду,

The dingy sustenance of a sumptuous frame

Сомнительную пищу для его богатой, пышной оболочки,

Nursing the splendid passion of its hues.

Кормившую его роскошную и страстную игру оттенков цвета.

A snake of flame with a dull cloud for tail,

Он был как змей из пламени с неясным облаком на месте, где обычно хвост,

Followed by a dream-brood of glittering thoughts,

Потом шли грёзы-размышления мерцавших мыслей,

A lifted head with many-tinged flickering crests,

И поднятая голова с цветными и трепетными гребешками,

It licked at knowledge with a smoky tongue.

Которая на знание облизывалась дымным языком.

A whirlpool sucking in an empty air,

Водоворот, засасывающий в пустую атмосферу,

It based on vacancy stupendous claims,

Он возводил на пустоте огромные претензии,

In Nothingness born to Nothingness returned,

В Ничто рождённый, он в Ничто и возвращался,

Yet all the time unwittingly it drove

Хотя, при этом, всю дорогу он невольно правил

Towards the hidden Something that is All.

К сокрытому, неведомому Нечто, что есть Всё.

Ardent to find, incapable to retain,

Он пылкий в поиске, но неспособный удержать,

A brilliant instability was its mark,

Сверкающая нестабильность — характерная его черта,

To err its inborn trend, its native cue.

Блуждать — его обычная манера, склонность от рождения.

At once to an unreflecting credence prone,

И в то же время, склонный к безрассудной вере,

It thought all true that flattered its own hopes;

Он видел истинным всё то, что льстило собственным его надеждам;

It cherished golden nothings born of wish,

Лелеял золотые пустяки, рождённые желанием,

It snatched at the unreal for provender.

Хватал всё нереальное и делал это пищей.

In darkness it discovered luminous shapes;

Во тьме он открывал светящиеся формы;

Peering into a shadow-hung half-light

И вглядываясь в полутёмную подвешенную тень,

It saw hued images scrawled on Fancy’s cave;

Он видел разноцветные виденья, нарисованные на стенах пещер Фантазии;

Or it swept in circles through conjecture’s night

Бывало, он описывал круги в ночи предположения

And caught in imagination’s camera

И в фотокамеру воображения ловил

Bright scenes of promise held by transient flares,

Блестящие, живые сцены обещания, ухваченные в моментальных вспышках,

Fixed in life’s air the feet of hurrying dreams,

И привлекал шаги спешащих к нам мечтаний в воздух жизни,

Kept prints of passing Forms and hooded Powers

Надолго сохраняя отпечатки мимолётных Форм, и скрытых под покровами Энергий,

And flash-images of half-seen verities.

И вспышки-образы наполовину видимых нам истин.

An eager spring to seize and to possess

Нетерпеливо броситься, схватить и овладеть,

Unguided by reason or the seeing soul

Не подчиняясь ни рассудку, ни глядящей внутрь душе,

Was its first natural motion and its last,

Его естественное первое движение, оно же и последнее,

It squandered life’s force to achieve the impossible:

Он щедро тратил силу жизни, чтоб достигнуть невозможного:

It scorned the straight road and ran on wandering curves

Он презирал прямую ровную дорогу, нёсся по извилистым кривым

And left what it had won for untried things;

И оставлял всё прежде завоёванное ради неиспытанных вещей;

It saw unrealised aims as instant fate

Он видел нереализованные цели настоятельной судьбой

And chose the precipice for its leap to heaven.

И выбирал обрыв чтоб прыгнуть в небеса.

Adventure its system in the gamble of life,

В азартных играх жизни авантюра — главная его система,

It took fortuitous gains as safe results;

Случайные удачи принимал он за надёжный результат;

Error discouraged not its confident view

Ошибка не могла смутить его уверенный в успехе взгляд,

Ignorant of the deep law of being’s ways

Не знавший про глубокие законы и дороги бытия,

And failure could not slow its fiery clutch;

А неудача не могла замедлить пылкой хватки;

One chance made true warranted all the rest.

Один лишь шанс оправдывал всё остальное.

Attempt, not victory, was the charm of life.

Попытка, не победа, были для него очарованьем жизни.

An uncertain winner of uncertain stakes,

Сомнительный призёр в сомнительной игре,

Instinct its dam and the life-mind its sire,

Инстинкт был матерью его, ум жизни был отцом,

It ran its race and came in first or last.

Бежит он в гонке и приходит первым иль последним.

Yet were its works nor small and vain nor null;

И всё таки, его труд был ни мелким, ни напрасным, ни пустым;

It nursed a portion of infinity’s strength

Он вскармливал часть силы бесконечности

And could create the high things its fancy willed;

И мог творить высокое, всё, что могла лишь пожелать его фантазия;

Its passion caught what calm intelligence missed.

В нем страсть улавливала то, что упускал спокойный интеллект.

Insight of impulse laid its leaping grasp

И озаренье импульса дотягивало прыгнувшее пониманье до небес,

On heavens high Thought had hidden in dazzling mist,

Которые высокое Мышленье укрывало в ослепительном тумане,

Caught glimmers that revealed a lurking sun:

Улавливало блеск, что выдавал таившееся солнце:

It probed the void and found a treasure there.

Исследовал он пустоту и находил в той пустоте сокровище.

A half-intuition purpled in its sense;

Так полуинтуиция окрашивала в пурпур чувства;

It threw the lightning’s fork and hit the unseen.

Кидая вилы озарения он попадал в незримое.

It saw in the dark and vaguely blinked in the light,

Он видел в темноте и щурился беспомощно при свете,

Ignorance was its field, the unknown its prize.

Невежество — его большое поле, а неведомое — приз.

   Of all these Powers the greatest was the last.

   Из этих Сил последняя была и самою большой.

Arriving late from a far plane of thought

Явившись, под конец, из дальней сферы мысли

Into a packed irrational world of Chance

В наш иррациональный, переполненный мир Случая,

Where all was grossly felt and blindly done,

Где грубо всё для чувств и слепо сделано,

Yet the haphazard seemed the inevitable,

И где случайное нам предстаёт как неизбежное,

Came Reason, the squat godhead artisan,

Пришла Богиня Разума, в обличии приземистой мастеровой,

To her narrow house upon a ridge in Time.

В свой тесный дом, на гребень Времени.

Adept of clear contrivance and design,

Эксперт по замыслу и чистой выдумке,

A pensive face and close and peering eyes,

С задумчивым лицом, внимательным и острым взглядом,

She took her firm and irremovable seat,

Она заняла прочное своё и несменяемое место,

The strongest, wisest of the troll-like Three.

Сильнейшая, мудрейшая из той троллеподобной Троицы.

Armed with her lens and measuring-rod and probe,

Вооружившись  линзами, линейкою и зондом,

She looked upon an object universe

Она смотрела на вселенную, как на объект,

And the multitudes that in it live and die

На множество существ, что в ней живут и умирают,

And the body of Space and the fleeing soul of Time,

На тело Космоса-Пространства, на летящую в нём душу Времени,

And took the earth and stars into her hands

Затем брала всю землю, звёзды в собственные руки,

To try what she could make of these strange things.

Попробовать, что можно сделать с теми странными вещами.

In her strong purposeful laborious mind,

В своём могучем целеустремлённом и старательном уме,

Inventing her scheme-lines of reality

Изобретая схемы-очертания реальности,

And the geometric curves of her time-plan,

Геометрические линии кривых её по времени расписанного плана,

She multiplied her slow half-cuts at Truth:

Она приумножала медленные половинчатые вырезки из Истины:

Impatient of enigma and the unknown,

Нетерпящая всё загадочное, неизвестное,

Intolerant of the lawless and the unique,

И нетерпимая к тому, что уникально и не подчиняется закону,

Imposing reflection on the march of Force,

Навязывая рефлексию маршу Силы,

Imposing clarity on the unfathomable,

Навязывая ясность, чистоту неизмеримому,

She strove to reduce to rules the mystic world.

Она стремилась к правилам свести мистический наш мир.

Nothing she knew but all things hoped to know.

Она не знала ничего, но всё надеялась познать.

In dark inconscient realms once void of thought,

Так, в некогда лишённых мысли, тёмных царствах несознания,

Missioned by a supreme Intelligence

Однажды посланная высшим Интеллектом,

To throw its ray upon the obscure Vast,

Чтоб бросить луч его на тусклые Просторы,

An imperfect light leading an erring mass

И на несовершенный свет, ведущий ошибавшуюся массу

By the power of sense and the idea and word,

Могуществом идеи, слова, чувств,

She ferrets out Nature’s process, substance, cause.

Она исследует процесс, причину и субстанцию Природы.

All life to harmonise by thought’s control,

И чтобы привести всю жизнь в гармонию под управлением мысли,

She with the huge imbroglio struggles still;

Она до сей поры сражается с гигантским беспорядком;

Ignorant of all but her own seeking mind

Невежественная во всём, за исключеньем своего пытливого ума,

To save the world from Ignorance she came.

Она пришла спасти мир от Невежества.

A sovereign worker through the centuries

Прекрасная работница, на протяжении столетий

Observing and remoulding all that is,

Она смотрела, изучая и переплавляя всё, что существует,

Confident she took up her stupendous charge.

Самоуверенно взвалив себе на плечи свой огромный замысел.

There the low bent and mighty figure sits

Склонившись низко, напряжённая, могучая фигура

Bowed under the arc-lamps of her factory home

Сидит, согнувшись, в бледном освещеньи заводского цеха,

Amid the clatter and ringing of her tools.

Средь грохота и звона инструментов.

A rigorous stare in her creative eyes

И строгий взгляд её творящих глаз,

Coercing the plastic stuff of cosmic Mind,

Умело подчиняет гибкую материю вселенского Ума,

She sets the hard inventions of her brain

И вкладывает сложные изобретенья собственного мозга

In a pattern of eternal fixity:

В шаблоны вечной неизменности:

Indifferent to the cosmic dumb demand,

Так, безразличная к безмолвному космическому требованию,

Unconscious of too close realities,

Не сознавая слишком близкие реальности,

Of the unspoken thought, the voiceless heart,

Беззвучный голос сердца, непроизнесённую вслух мысль,

She leans to forge her credos and iron codes

Она склоняется ковать свои стальные кодексы и убеждения,

And metal structures to imprison life

Железные структуры для посаженной в темницу жизни,

And mechanic models of all things that are.

И механические обобщённые модели для всего, что существует.

For the world seen she weaves a world conceived:

Для мира зримого она ткёт мир задуманный: