Sri Aurobindo

Шри Ауробиндо

SAVITRI

САВИТРИ

Book Five

Книга Пятая

THE BOOK OF LOVE

КНИГА ЛЮБВИ

Canto III

Песня III

SATYAVAN AND SAVITRI

САТЬЯВАН И САВИТРИ

Out of the voiceless mystery of the past

Возникнув из безмолвной тайны прошлых лет,

In a present ignorant of forgotten bonds

Не зная о забытых узах в настоящем,

These spirits met upon the roads of Time.

Два духа повстречались на дорогах Времени.

Yet in the heart their secret conscious selves

И всё же, в сердце, тайные осознающие их “я”

At once aware grew of each other warned

Узнали сразу же друг друга,

By the first call of a delightful voice

Предупреждённые при первых звуках восхитительного голоса

And a first vision of the destined face.

При первом взгляде на лицо, направленное к ним судьбой.

As when being cries to being from its depths

И было, словно существо зовёт другого из своих глубин,

Behind the screen of the external sense

Из-за скрывающей завесы внешних чувств,

And strives to find the heart-disclosing word,

Старается найти слова, что открывают сердце,

The passionate speech revealing the soul's need,

И страстные потоки речи, обнажая требование души,

But the mind's ignorance veils the inner sight,

Но ум своим невежеством накидывает пелену на внутреннее виденье,

Only a little breaks through our earth-made bounds,

И лишь немногое проходит через наши, сотворённые землёй, границы,

So now they met in that momentous hour,

Так ныне встретились они в тот важный час,

So utter the recognition in the deeps,

Всмотрелись пристально в свои глубины и утерянную память,

The remembrance lost, the oneness felt and missed.

В единство, что когда-то ощущалось, но потом ушло.

Thus Satyavan spoke first to Savitri:

И Сатьяван заговорил с Савитри:

"O thou who com'st to me out of Time's silences,

“О ты, что появилась из безмолвий Времени,

Yet thy voice has wakened my heart to an unknown bliss,

Твой голос моё сердце пробудил к неведомому ранее блаженству,

Immortal or mortal only in thy frame,

Бессмертному иль только смертному в твоём обличии,

For more than earth speaks to me from thy soul

И что-то большее земного говорит со мною из твоей души,

And more than earth surrounds me in thy gaze,

И что-то большее земного окружило вдруг меня в твоих глазах,

How art thou named among the sons of men?

Скажи мне, как зовут тебя среди рождённых человеком?

Whence hast thou dawned filling my spirit's days,

Откуда ты пришла, зарёю наполняя дни моей души,

Brighter than summer, brighter than my flowers,

Прекрасней лета, ярче чем мои цветы,

Into the lonely borders of my life,

В далёкие края моей уединённой жизни,

O sunlight moulded like a golden maid?

О солнца свет, отлитый в образе прекрасной девы?

I know that mighty gods are friends of earth.

Я знаю — боги, сильные, могучие — друзья земли.

Amid the pageantries of day and dusk,

Среди великолепий сумерек и дня

Long have I travelled with my pilgrim soul

Давно со мною путешествует моя душа-паломник,

Moved by the marvel of familiar things.

Влекомая к волшебным чудесам привычных всем вещей.

Earth could not hide from me the powers she veils:

Земле не удалось упрятать от меня те силы, что она скрывает за вуалью:

Even though moving mid an earthly scene

И даже двигаясь земною сценой

And the common surfaces of terrestrial things,

И по обычной внешней стороне земных вещей,

My vision saw unblinded by her forms;

Мой взгляд мог видеть всё, не ослеплённый формами земли;

The Godhead looked at me from familiar scenes.

Сам Бог рассматривал меня из тех знакомых сцен.

I witnessed the virgin bridals of the dawn

Я наблюдал за девственными свадьбами зари

Behind the glowing curtains of the sky

Сокрытых за сверкающей завесой неба,

Or vying in joy with the bright morning's steps

Иль, соревнуясь в радости со светлым наступленьем утра,

I paced along the slumbrous coasts of noon,

Шагал вдоль сонных побережий полдня,

Or the gold desert of the sunlight crossed

Ходил по золотой пустыне солнечного света,

Traversing great wastes of splendour and of fire,

Гулял великими просторами великолепья и огня,

Or met the moon gliding amazed through heaven

Встречал луну, скользившую по небу в восхищеньи,

In the uncertain wideness of the night,

В изменчивой и зыбкой широте ночи,

Or the stars marched on their long sentinel routes

И звёзды, марширующие долгим курсом часовых,

Pointing their spears through the infinitudes:

Нацеливали копья на меня сквозь бесконечности:

The day and dusk revealed to me hidden shapes;

День вместе с сумерками открывали спрятанные формы;

Figures have come to me from secret shores

И приходили необычные фигуры с тайных берегов,

And happy faces looked from ray and flame.

И их наполненные счастьем лица выглядывали из лучей и пламени.

I have heard strange voices cross the ether's waves,

Я слышал странные неведомые голоса средь волн эфира,

The Centaur's wizard song has thrilled my ear;

Магическая песнь Кентавра заставляла трепетать мой слух;

I have glimpsed the Apsaras bathing in the pools,

Украдкой наблюдал Апсар, купающихся в заводях,

I have seen the wood-nymphs peering through the leaves;

Лесные нимфы, представали взгляду свозь листву;

The winds have shown to me their trampling lords,

Ветры показывали мне своих властителей с тяжёлой поступью,

I have beheld the princes of the Sun

Я созерцал принцесс и принцев Солнца,

Burning in thousand-pillared homes of light.

Пылающих в домах из света с тысячью колоннами.

So now my mind could dream and my heart fear

И потому ум может мой вообразить, хоть сердце и страшится,

That from some wonder-couch beyond our air

Что с некого чудеснейшего ложа за пределом нашей атмосферы,

Risen in a wide morning of the gods

Ты поднялась в широкую зарю богов,

Thou drov'st thy horses from the Thunderer's worlds.

И пригнала своих коней из мира Громовержца.

Although to heaven thy beauty seems allied,

И хоть небесной кажется твоя мне красота,

Much rather would my thoughts rejoice to know

Гораздо больше бы обрадовались мысли, зная,

That mortal sweetness smiles between thy lids

Что сладость смертной улыбается меж век твоих,

And thy heart can beat beneath a human gaze

Что сердце может у тебя забиться под людскими взорами,

And thy aureate bosom quiver with a look

И золотая грудь — затрепетать от взгляда,

And its tumult answer to an earth-born voice.

Смятеньем отвечая голосу, рождённому землёй.

If our time-vexed affections thou canst feel,

И если наши чувства, подгоняемые временем ты можешь испытать,

Earth's ease of simple things can satisfy,

Земною лёгкостью простых вещей способна насладиться,

If thy glance can dwell content on earthly soil,

И если взор твой может быть доволен в наших землях,

And this celestial summary of delight,

А этот неземной итог восторга,

Thy golden body, dally with fatigue

Прекрасный стан твой, тело согласится отдохнуть без дела,

Oppressing with its grace our terrain, while

Своею грацией томя и покоряя нашу почву,

The frail sweet passing taste of earthly food

Пока земная пища мимолётной хрупкой сладостью

Delays thee and the torrent's leaping wine,

И винная струя своей игрой тебя задержат ненадолго,

Descend. Let thy journey cease, come down to us.

Спустись. Пусть будет перерыв в твоём пути, сойди к нам.

Close is my father's creepered hermitage

Здесь рядом есть увитое плющём уединённое жилище моего отца,

Screened by the tall ranks of these silent kings,

Сокрытое высокими рядами этих молчаливых властелинов,

Sung to by voices of the hue-robed choirs

Кому возносят гимны голоса одетых в яркие тона хоров,

Whose chants repeat transcribed in music's notes

И в песнях повторяют переложенную в ноты музыки

The passionate coloured lettering of the boughs

Цветущие, наполненные страстью письмена ветвей

And fill the hours with their melodious cry.

И заполняют час за часом их певучем щебетаньем.

Amid the welcome-hum of many bees

Среди приветливого гула мириадов пчёл

Invade our honied kingdom of the woods;

Войди в медовые чертоги леса;

There let me lead thee into an opulent life.

Позволь ввести тебя в богатство, пышность нашей жизни.

Bare, simple is the sylvan hermit-life;

Проста, неприхотлива жизнь лесных отшельников,

Yet is it clad with the jewelry of earth.

Но облекается она в сокровища земли.

Wild winds run - visitors midst the swaying tops,

То ветры дикие несутся — гости средь качающихся куполов деревьев,

Through the calm days heaven's sentinels of peace

То тихим днём небесный страж покоя,

Couched on a purple robe of sky above

Лежит на мантии небес из пурпура над нами,

Look down on a rich secrecy and hush

И смотрит на богатство тайн и тишины,

And the chambered nuptial waters chant within.

На свадебное пение ручьев текущих в глубине.

Enormous, whispering, many-formed around

Большие, шепчущие, окружающие множеством обличий,

­High forest gods have taken in their arms

Высокие лесные боги взяли в руки

The human hour, a guest of their centuried pomps.

Час человека, гостя в этом многовековом великолепии.

Apparelled are the morns in gold and green,

Украшенные в золото и зелень утра,

Sunlight and shadow tapestry the walls

И стены в гобеленах солнечных теней и бликов

To make a resting chamber fit for thee."

Способны сделать комнату для отдыха достойною тебя.”

Awhile she paused as if hearing still his voice,

Немного помолчав, как будто продолжая слушать этот голос,

Unwilling to break the charm, then slowly spoke.

И не желая нарушать очарованье, медленно она заговорила.

Musing she answered, "I am Savitri,

Она ответила, в раздумьи: “Я — Савитри,

Princess of Madra. Who art thou? What name

Принцесса Мадры. А кто ты?

Musical on earth expresses thee to men?

Какое имя объявляет людям о тебе своею музыкой?

What trunk of kings watered by fortunate streams

И что за ствол царей, напитанный потоками удачи,

Has flowered at last upon one happy branch?

Расцвёл, в конце концов, на одинокой, но счастливой ветви?

Why is thy dwelling in the pathless wood

И почему живёшь ты в этой непролазной чаще

Far from the deeds thy glorious youth demands,

Вдали от дел, что жаждет слава юности,

Haunt of the anchorites and earth's wilder broods,

В убежище затворников и диких сыновей земли,

Where only with thy witness self thou roamst

Где бродишь ты лишь со своим свидетелем внутри

In Nature's green unhuman loneliness

В безлюдном изумрудном одиночестве Природы,

Surrounded by enormous silences

Среди гигантского безмолвия,

And the blind murmur of primaeval calms?"

Сплошного гула первозданного покоя?”

And Satyavan replied to Savitri:

И Сатьяван ответил так Савитри:

"In days when yet his sight looked clear on life,

“В те дни, когда ещё глаза его на жизнь смотрели ясно,

King Dyumatsena once, the Shalwa, reigned

Царь Шалвы, Дьюматсена, правил всеми землями,

Through all the tract which from behind these tops

Лежащими за теми пиками,

Passing its days of emerald delight

Что дни свои проводят в изумрудном наслажденьи,

In trusting converse with the traveller winds

И доверительной беседе со скитальцами-ветрами

Turns, looking back towards the southern heavens,

И дальше, повернув, с оглядкою на южные просторы неба,

And leans its flank upon the musing hills.

Спускаются по склонам размышляющих холмов.

But equal Fate removed her covering hand.

Но ровная ко всем Судьба убрала ограждающую длань.

A living night enclosed the strong man's paths,

Живая ночь окутала пути могучего правителя,

Heaven's brilliant gods recalled their careless gifts,

Небесные сияющие боги отозвали беззаботные свои дары,

Took from blank eyes their glad and helping ray

Из опустевших глаз забрали радость и поддерживавший луч,

And led the uncertain goddess from his side.

И увели изменчивую, ненадёжную богиню.

Outcast from empire of the outer light,

Изгнанник царства внешнего, привычного нам света,

Lost to the comradeship of seeing men,

Утеряный для дружбы видящих людей,

He sojourns in two solitudes, within

Отныне он живёт в двойном уединении, одно — внутри

And in the solemn rustle of the woods.

Другое — средь торжественного шелеста лесов.

Son of that king, I, Satyavan, have lived

И сын того царя, я, Сатьяван, до этого момента жил

Contented, for not yet of thee aware,

Довольный всем, так как ещё не ведал о тебе,

In my high-peopled loneliness of spirit

В своём богато населённом одиночестве души

And this huge vital murmur kin to me,

И в этом необъятном гуле жизни, близком мне,

Nursed by the vastness, pupil of solitude.

Вскормленный широтою и простором, ученик уединения.

Great Nature came to her recovered child;

Великая Природа в этом уголке пришла к вновь обретённному дитя;

I reigned in a kingdom of a nobler kind

Я правил в царстве более возвышенном,

Than men can build upon dull Matter's soil;

Чем то, что может человек построить на земле неповоротливой Материи;

I met the frankness of the primal earth,

Я встретил искренность простой земли,

I enjoyed the intimacy of infant God.

Я наслаждался близостью ребёнка-Бога.

­In the great tapestried chambers of her state,

В огромных залах, с гобеленами, её страны,

Free in her boundless palace I have dwelt

Свободный в безграничности её дворца, я жил,

Indulged by the warm mother of us all,

Балуемый расположеньем доброй нашей матери,

Reared with my natural brothers in her house.

Воспитывался в доме у неё с моими дикими братьями.

I lay in the wide bare embrace of heaven,

И часто я лежал в широких и раскрывшихся объятиях небес,

The sunlight's radiant blessing clasped my brow,

Сияние солнечного света обнимало и благословляло лоб,

The moonbeams' silver ecstasy at night

Серебряный экстаз лучей ночной луны

Kissed my dim lids to sleep. Earth's morns were mine;

Касался поцелуем век моих, чтоб спали. Земные утра были все моими;

Lured by faint murmurings with the green-robed hours

И привлечённый слабым шелестом часов, одетых в зелень,

I wandered lost in woods, prone to the voice

Я то бродил, затерянный в лесах, то падал ниц пред голосами

­Of winds and waters, partner of the sun's joy,

Ветров и речек, разделяя с ними радость солнца,

A listener to the universal speech:

То вслушивался в разговор вселенной:

My spirit satisfied within me knew

Мой дух, довольный, знал внутри меня —

Godlike our birthright, luxuried our life

Богоподобны мы по праву нашего рождения, роскошна наша жизнь,

Whose close belongings are the earth and skies.

И тесно связана она с землёй и небесами.

Before Fate led me into this emerald world,

И до того ещё, как в этот изумрудный мир меня закинула Судьба,

Aroused by some foreshadowing touch within,

Разбуженное вдруг предзнаменующим касанием внутри,

An early prescience in my mind approached

Предвиденье в моём уме заранее меня приблизило

The great dumb animal consciousness of earth

К великому и молчаливому животному сознанию земли,

Now grown so close to me who have left old pomps

Что ныне стало так знакомо мне, оставившим былую роскошь,

To live in this grandiose murmur dim and vast.

Для жизни в этом грандиозном гуле, неопределённом и безбрежном.

Already I met her in my spirit's dream.

Когда-то я уже встречал всё это в грёзах духа.

As if to a deeper country of the soul

И словно в более глубокую страну души,

Transposing the vivid imagery of earth,

Перенося живые образы земли,

Through an inner seeing and sense a wakening came.

Сквозь внутренее зрение и ощущение, пришло внезапно пробуждение.

A visioned spell pursued my boyhood's hours,

Магическое виденье меня преследовало в детстве,

All things the eye had caught in coloured lines

И всё, что глаз улавливал в цветных штрихах и линиях,

Were seen anew through the interpreting mind

Я видел новым взглядом через объясняющий все вещи ум,

And in the shape it sought to seize the soul.

И через форму это виденье старалось подобраться к пониманию души.

An early child-god took my hand that held,

Так юный бог-ребёнок брал меня, поддерживая, за руку,

­Moved, guided by the seeking of his touch,

Я двигался, ведомый поиском его прикосновения

Bright forms and hues which fled across his sight;

И яркими оттенками и формами, что пролетали через виденье его;

Limned upon page and stone they spoke to men.

В рисунке, на бумаге и на камне эти формы говорили с человеком.

High beauty's visitants my intimates were.

Моими близкими друзьями стали гости царств высокой красоты.

The neighing pride of rapid life that roams

И упоенье быстрой жизни, что скитается со ржанием,

Wind-maned through our pastures, on my seeing mood

И с развевающейся гривой по полям и пастбищам,

Cast shapes of swiftness; trooping spotted deer

Набрасывало образ скорости на виденье моё; олени, что неслись стадами

Against the vesper sky became a song

На фоне надвигающейся ночи, становились песней вечера

Of evening to the silence of my soul.

Молчанию моей души.

I caught for some eternal eye the sudden

И я каким-то взглядом вечности мог видеть зимородка

King-fisher flashing to a darkling pool;

Что молнией нырял в темнеющую заводь;

A slow swan silvering the azure lake,

Неторопливый лебедь, серебривший голубое озеро

A shape of magic whiteness, sailed through dream;

Волшебной белизной своей фигуры, плыл сквозь дрёму;

Leaves trembling with the passion of the wind,

Листва, трепещущая страстью ветра,

Pranked butterflies, the conscious flowers of air,

Узорчатые бабочки, осознающие цветы лесного воздуха,

And wandering wings in blue infinity

И крылья, странствующие по синей бесконечности —

Lived on the tablets of my inner sight;

Все продолжали жить в моих картинах внутренних видений;

­Mountains and trees stood there like thoughts from God.

Деревья, горы там стояли словно мысли Бога.

The brilliant long-bills in their vivid dress,

Фламинго, что сверкали яркими одеждами,

The peacock scattering on the breeze his moons

Павлины, рассыпающие луны в дивном опереньи на ветру,

Painted my memory like a frescoed wall.

Расписывали фресками мои воспоминания.

I carved my vision out of wood and stone;

Я вырезал свой взгляд из леса и из камня;

I caught the echoes of a word supreme

Ловил я эхо высочайших слов,

And metred the rhythm-beats of infinity

И отмерял ритмичные биенья бесконечности,

And listened through music for the eternal Voice.

И вслушивался в вечный Голос через музыку.

I felt a covert touch, I heard a call,

Я ощущал сокрытое прикосновенье, слышал зов,

But could not clasp the body of my God

Но всё никак не мог ни заключить в объятья тело Бога моего,

Or hold between my hands the World-Mother's feet.

Ни удержать в своих ладонях ноги Матери Вселенной.

In men I met strange portions of a Self

Я видел в людях странные частицы Внутреннего "Я",

That sought for fragments and in fragments lived:

Которые искали лишь фрагменты, жили этими фрагментами:

Each lived in himself and for himself alone

И каждый жил в себе самом, для одного себя,

And with the rest joined only fleeting ties;

И с остальными был соединён лишь мимолётной связью;

Each passioned over his surface joy and grief,

И каждый ощущал страсть своего поверхностного горя или радости,

Nor saw the Eternal in his secret house.

Но никогда не видел Вечного в его таинственном жилище.

I conversed with Nature, mused with the changeless stars,

Я разговаривал с Природой, думал вместе с неизменными рядами звёзд,

God's watch-fires burning in the ignorant Night,

Сигнальными огнями Бога, что горят в невежественной Ночи,

And saw upon her mighty visage fall

И наблюдал, как на её могучий лик ложился

A ray prophetic of the Eternal's sun.

Пророческий луч солнца Вечного.

I sat with the forest sages in their trance:

Бывало, я сидел с лесными мудрецами в трансе:

There poured awakening streams of diamond light,

Там проливались пробуждавшие потоки яркого алмазного сияния,

I glimpsed the presence of the One in all.

И видел в проблесках присутствие во всём Единого.

But still there lacked the last transcendent power

Но всё же в этом не было последней трансцендентной силы,

And Matter still slept empty of its Lord.

И всё ещё спала Материя, без своего Хозяина.

The Spirit was saved, the body lost and mute

Они спасали Дух, а тело их потерянное и немое,

Lived still with Death and ancient Ignorance;

Всё так же продолжало жить со Смертью, с вековым Невежеством;

­The Inconscient was its base, the Void its fate.

И Несознанье оставалось для него основой, а Ничто — судьбой.

But thou hast come and all will surely change:

Но ты пришла, и всё теперь, конечно же, изменится:

I shall feel the World-Mother in thy golden limbs

В твоём прекрасном теле я почувствую Мать Мира

And hear her wisdom in thy sacred voice.

В твоём священном голосе услышу мудрость Матери.

The child of the Void shall be reborn in God,

Ребёнок Пустоты переродится в Бога,

My Matter shall evade the Inconscient's trance.

Моя Материя избегнет транса Неосознавания.

My body like my spirit shall be free.

И тело станет у меня свободным, как мой дух.

It shall escape from Death and Ignorance."

Оно сумеет убежать от Смерти и Невежества.”

­And Savitri, musing still, replied to him:

Савитри, тихо размышляя, отвечала:

"Speak more to me, speak more, O Satyavan,

“Рассказывай ещё, рассказывай ещё, о Сатьяван,

Speak of thyself and all thou art within;

Рассказывай мне о себе, и обо всём, что у тебя внутри;

I would know thee as if we had ever lived

Я узнаю тебя, как если бы мы вечно жили

Together in the chamber of our souls.

Всегда вдвоём в палате наших душ.

Speak till a light shall come into my heart

Рассказывай, пока свет не проникнет в сердце,

And my moved mortal mind shall understand

И беспокойный смертный ум мой не поймёт

What all the deathless being in me feels.

Всё то, что ощущается бессмертным существом во мне.

It knows that thou art he my spirit has sought

Оно увидело, что именно тебя искал мой дух

Amidst earth's thronging visages and forms

Средь многочисленной толпы фигур и лиц земли,

Across the golden spaces of my life."

На золотых пространствах жизни.”

And Satyavan like a replying harp

И Сатьяван, как арфа, отзываясь,

To the insistent calling of a flute

Настойчивому зову флейты,

Answered her questioning and let stream to her

Ответил на её вопрос, направил к ней потоки собственного сердца

His heart in many-coloured waves of speech:

В красивых разноцветных волнах речи:

"O golden princess, perfect Savitri,

“Прекрасная принцесса, совершенная Савитри,

More I would tell than failing words can speak,

Я мог бы рассказать тебе гораздо больше, чем способны передать слова,

Of all that thou hast meant to me, unknown,

О всём, что ты, не ведая, отныне значишь для меня,

All that the lightning-flash of love reveals

О всём, что вспышка-молния любви приоткрывает

In one great hour of the unveiling gods.

В великий час богов, снимающих покровы.

Even a brief nearness has reshaped my life.

И даже эта кратковременная близость изменила ход всей жизни.

For now I know that all I lived and was

Теперь я знаю — всё, чем жил я и чем был,

Moved towards this moment of my heart's rebirth;

Шло к этому мгновению перерожденья сердца;

I look back on the meaning of myself,

Я оглянулся на своё предназначение,

A soul made ready on earth's soil for thee.

Здесь, на земле, душа моя готовилась к тебе.

Once were my days like days of other men:

Когда-то дни мои подобны были дням других людей:

To think and act was all, to enjoy and breathe;

В них думать, делать — было всем, дыханием и наслаждением;

This was the width and height of mortal hope:

И это было широтой и высотой надежды смертного:

Yet there came glimpses of a deeper self

Но появились проблески из более глубокого и внутреннего “я”,

That lives behind Life and makes her act its scene.

Которое живёт за Жизнью, делает её своею сценой.

A truth was felt that screened its shape from mind,

Открылась истина, что прятала своё обличье от ума,

A Greatness working towards a hidden end,

И некое Величие, что трудится для скрытой цели,

And vaguely through the forms of earth there looked

И смутно сквозь земные формы проглянуло что-то,

Something that life is not and yet must be.

Чем жизнь пока что не является, но стать должна.

I groped for the Mystery with the lantern, Thought.

Я ощупью искал ту Тайну, с факелом, моею Мыслью,

Its glimmerings lighted with the abstract word

Её мерцания абстрактным словом освещали

A half-visible ground and travelling yard by yard

Наполовину видимую почву; ярд за ярдом путешествуя по ней,

It mapped a system of the Self and God.

Она вычерчивала план, систему Внутреннего “Я” и Бога.

I could not live the truth it spoke and thought.

Но я не смог жить правдой, о которой говорил и думал.

I turned to seize its form in visible things,

Я повернулся уловить её обличье, форму в видимых вещах,

Hoping to fix its rule by mortal mind,

Надеясь зафиксировать её, перелагая в правило для смертного ума,

Imposed a narrow structure of world-law

Навязывая узкую структуру подчинённого законам мира

Upon the freedom of the Infinite,

Свободе и простору Бесконечного,

A hard firm skeleton of outward Truth,

Скелет тяжёлый, твёрдой внешней Истины,

A mental scheme of a mechanic Power.

Умом построенную схему для механистической Энергии.

This light showed more the darknesses unsearched;

Но этот свет показывал скорее неизведанную темноту:

It made the original Secrecy more occult;

Он делал подлинный Секрет лишь более таинственным;

It could not analyse its cosmic Veil

Не мог он проанализировать его вселенскую Вуаль

Or glimpse the Wonder-worker's hidden hand

Или заметить скрытую ладонь творца Чудес

And trace the pattern of his magic plans.

И проследить узор его магического плана.

I plunged into an inner seeing Mind

Я погружался в видящую внутреннюю часть Ума

And knew the secret laws and sorceries

И узнавал сокрытые от всех законы, чары,

That make of Matter mind's bewildered slave:

Что делают Материю растерянной рабынею ума:

The mystery was not solved but deepened more.

Мистерия не становилась познанной, но только ещё больше углублялась.

I strove to find its hints through Beauty and Art,

Старался я найти её намёки через Красоту, Искусство,

But Form cannot unveil the indwelling Power;

Но Форма не способна проявить живущую внутри неё Энергию;

Only it throws its symbols at our hearts.

И только символы её бросает в наше сердце.

It evoked a mood of self, invoked a sign

Она то пробуждала настроенье внутреннего "я", то призывала знак

Of all the brooding glory hidden in sense:

Всей зреющей в нём славы, скрытой в чувстве:

I lived in the ray but faced not to the sun.

Я в этом свете жил, но не встречался с солнцем.

I looked upon the world and missed the Self,

Я вглядывался в мир и упускал при этом Внутреннее “Я”,

And when I found the Self, I lost the world,

А обретая Внутреннее “Я”, лишался мира,

My other selves I lost and the body of God,

Терял мои другие “я”, основу Бога,

The link of the finite with the Infinite,

Связь между Бесконечным и конечным,

The bridge between the appearance and the Truth,

Мост, наведённый меж проявленным и Истиной,

The mystic aim for which the world was made,

Мистическую цель, ради которой сотворили мир,

The human sense of Immortality.

И человеческую суть и смысл Бессмертия.

But now the gold link comes to me with thy feet

Но ныне эта золотая связь идёт ко мне твоею поступью,

And His gold sun has shone on me from thy face.

И золотое солнце Бога засияло для меня в твоём лице.

For now another realm draws near with thee

Сейчас другое царство приближается с тобою вместе,

And now diviner voices fill my ear,

И более божественные голоса полнят мой слух,

A strange new world swims to me in thy gaze

И странный, новый мир плывёт ко мне в твоих глазах,

Approaching like a star from unknown heavens;

Он приближается звездой с неведомых небес;

A cry of spheres comes with thee and a song

Призыв высоких сфер идёт с тобой и песня пламенеющих богов.

Of flaming gods. I draw a wealthier breath

Я вовлекаюсь в более богатое дыхание

And in a fierier march of moments move.

Шагаю вместе с маршем огненных мгновений.

My mind transfigures to a rapturous seer.

Мой ум становится восторженным провидцем.

A foam-leap travelling from the waves of bliss

И пенистое путешествие из волн блаженства

Has changed my heart and changed the earth around:

Уже во мне меняет сердце и меняет землю возле нас:

All with thy coming fills. Air, soil and stream

Всё наполняется твоим приходом. Воздух, почва и ручьи

Wear bridal raiment to be fit for thee

Одели  свадебный наряд, чтоб быть тебя достойными,

And sunlight grows a shadow of thy hue

А солнца свет стал тенью красоты твоей

Because of change within me by thy look.

От перемен внутри меня рождающихся под твоим чудесным взглядом.

Come nearer to me from thy car of light

Сойди же с колесницы света, подойди поближе,

On this green sward disdaining not our soil.

Ступи на зелень луга, нашей почвой не пренебрегая.

For here are secret spaces made for thee

У нас есть тайные пространства созданные для тебя,

Whose caves of emerald long to screen thy form.

Чьи изумрудные пещеры тянутся укрыть твою фигуру.

Wilt thou not make this mortal bliss thy sphere?

Не сделаешь ли ты блаженство смертных и твоею сферой?

Descend, O happiness, with thy moon-gold feet

Спустись, о счастье, с лунно-золотистыми стопами

Enrich earth's floors upon whose sleep we lie.

И озари земную почву, на которой мы лежим во сне.

O my bright beauty's princess Savitri,

Савитри, о моя принцесса светлой красоты,

By my delight and thy own joy compelled

Так подчинись же радости своей и моему восторгу,

Enter my life, thy chamber and thy shrine.

Войди же в жизнь мою, твою палату и твой храм.

In the great quietness where spirits meet,

В великой тишине, где дух встречает дух,

Led by my hushed desire into my woods

Позволь же тихому желанью моему ввести тебя в мои леса,

Let the dim rustling arches over thee lean;

Позволь неясным шелестящим сводам над тобой склониться;

One with the breath of things eternal live,

Единые с дыханием того, что существует вечно,

Thy heart-beats near to mine, till there shall leap

Биенья сердца твоего приблизь к моим, пока не выпрыгнет

Enchanted from the fragrance of the flowers

Из запаха цветов волшебное мгновение,

A moment which all murmurs shall recall

Что воскрешает вновь и вновь все голоса и звуки

And every bird remember in its cry."

И каждая из птиц запомнит этот миг в своём призыве.”

   Allured to her lashes by his passionate words

   И привлечённая к её ресницам страстными его словами,

Her fathomless soul looked out at him from her eyes;

Её бездоная душа взглянула на него её глазами;

Passing her lips in liquid sounds it spoke.

И двигая её губами, медленным, тягучим голосом, её душа заговорила.

This word alone she uttered and said all:

Одну лишь фразу та произнесла и ей сказала всё:

"O Satyavan, I have heard thee and I know;

“О, Сатьяван, я слушала тебя и ныне знаю;

I know that thou and only thou art he."

Я знаю — ты и только ты есть для меня.”

Then down she came from her high carven car

Затем она сошла со высокого резного экипажа,

Descending with a soft and faltering haste;

Спускаясь мягко, нерешительно и торопливо;

Her many-hued raiment glistening in the light

Искрящееся, разноцветные одежды,

Hovered a moment over the wind-stirred grass,

Вспорхнули на мгновение над лёгким колыханием трав,

Mixed with a glimmer of her body's ray

Смешавшись с еле видимым свеченьем тела,

Like lovely plumage of a settling bird.

Похожим на чарующее оперение спустившейся на землю птицы.

Her gleaming feet upon the green-gold sward

Её мелькающие ноги на зелёно-золотой траве

Scattered a memory of wandering beams

Будили память о блуждающем сиянии

And lightly pressed the unspoken desire of earth

Слегка толкая непроизнесённое желание земли,

Cherished in her too brief passing by the soil.

Лелеемое в ней такими краткими касаниями почвы.

Then flitting like pale-brilliant moths her hands

Затем, вспорхнув как бледные сверкающие бабочки, её ладони

Took from the sylvan verge's sunlit arms

Из солнцем освещённых рук лесного края взяли

A load of their jewel-faces' clustering swarms,

Их лица-самоцветы, собранных в гроздья,

Companions of the spring-time and the breeze.

Товарищей весны и бриза.

A candid garland set with simple forms

Чистосердечный, незатейливый венок

Her rapid fingers taught a flower song,

Её мелькающие пальцы научили песне, что звучит в цветах,

The stanzaed movement of a marriage hymn.

Движенью стансов свадебного гимна.

Profound in perfume and immersed in hue

Цветы, утопленные в ароматы, погружённые в оттенки,

They mixed their yearning's coloured signs and made

Смешали символы стремления, окрашенные в разные цвета,

The bloom of their purity and passion one.

Соединив цветенье чистоты и страсти воедино.

A sacrament of joy in treasuring palms

Венок, похожий на причастье радости, она несла

She brought, flower-symbol of her offered life,

В держащих бережно ладонях, словно символ подносимой жизни,

Then with raised hands that trembled a little now

Затем с поднятыми руками, что немного вздрагивали ныне

At the very closeness that her soul desired,

От полной близости, желанной для её души,

This bond of sweetness, their bright union's sign,

Переплетенье сладости и знак их яркого союза,

She laid on the bosom coveted by her love.

Она повесила на грудь которую так жаждала её любовь.

As if inclined before some gracious god

И словно преклоняясь перед милосердным богом,

Who has out of his mist of greatness shone

Что вышел из тумана своего сиявшего величия,

To fill with beauty his adorer's hours,

Наполнить красотой час преданного смертного,

She bowed and touched his feet with worshipping hands;

Она нагнулась и коснулась ног его своими обожавшими руками

She made her life his world for him to tread

И превратила жизнь свою в ему принадлежащий мир,

And made her body the room of his delight,

Чтоб он вошёл и сделал тело у неё палатой своего восторга,

Her beating heart a remembrancer of bliss.

А бьющееся сердце — памятью блаженства.

He bent to her and took into his own

Он наклонился к ней и взял её в свои владения,

Their married yearning joined like folded hopes;

Повенчанное их стремление сомкнулось как объятие надежды;

As if a whole rich world suddenly possessed,

И словно целая богатая вселенная, внезапно покорённая,

Wedded to all he had been, became himself,

И обручённая со всем, что существует, стала им самим,

An inexhaustible joy made his alone,

Неисчерпаемая радость сделала его единым,

He gathered all Savitri into his clasp.

И он схватил Савитри целиком в свои объятия.

Around her his embrace became the sign

И руки, что вокруг неё обвились, стали знаком близости,

Of a locked closeness through slow intimate years,

Что наконец нашла себя за эти говорящие намёком медленные годы,

­A first sweet summary of delight to come,

И первым сладостным итогом наслаждения, которое должно придти,

One brevity intense of all long life.

Одним мгновением, подобным по насыщенности целой жизни.

In a wide moment of two souls that meet

В широкий миг двух встретившихся душ,

She felt her being flow into him as in waves

Она увидела, как существо её в него перетекает волнами

A river pours into a mighty sea.

Реки, впадающей в могучий океан.

As when a soul is merging into God

Как если бы душа вливалась в Бога,

To live in Him for ever and know His joy,

Чтоб поселиться в Нём навечно и познать Его неописуемую радость,

Her consciousness grew aware of him alone

Её сознанье знало только одного его,

And all her separate self was lost in his.

И всё её отдельное когда-то “я” отныне потерялось в нём.

As a starry heaven encircles happy earth,

Как небеса, усыпанные звёздами, берут в кольцо счастливую планету,

He shut her into himself in a circle of bliss

Он заключил её в себя как в круг блаженства

And shut the world into himself and her.

И целый мир замкнул в себе и в ней.

A boundless isolation made them one;

Безбрежное уединение их сделало единым целым;

He was aware of her enveloping him

Он осознал её как что-то, окружившее его со всех сторон,

And let her penetrate his very soul

И дал ей пропитать глубины собственной души,

As is a world by the world's spirit filled,

Как если б мир наполнился бы духом мира,

As the mortal wakes into Eternity,

Как если б смертный пробудился в Вечности,

As the finite opens to the Infinite.

Как если бы конечное открылось Бесконечности.

Thus were they in each other lost awhile,

И так они один в другом на время потерялись,

Then drawing back from their long ecstasy's trance

Затем их вынесло назад из длительного экстатического транса,

Came into a new self and a new world.

Они вступили в новое, другое внутреннее “я” и в новый мир.

Each now was a part of the other's unity,

И каждый стал сейчас какой-то стороной единства для другого,

The world was but their twin self-finding's scene

А мир вокруг — лишь сценой для двойного их самоооткрытия

Or their own wedded being's vaster frame.

Иль более широким телом этого соединившегося существа.

On the high glowing cupola of the day

Так на вершине купола сверкающего дня

Fate tied a knot with morning's halo threads

Судьба узлом связала нити утреннего ореола

While by the ministry of an auspice-hour

Пока в небесном министерстве благосклонного момента

Heart-bound before the sun, their marriage fire,

Связь тех сердец под солнцем, свадебный огонь,

The wedding of the eternal Lord and Spouse

Венчанье вечного Владыки со своей Невестой

Took place again on earth in human forms:

Опять разыгрывалось на земле в их человеческом обличьи:

­In a new act of the drama of the world

И в новом акте драмы мира

The united Two began a greater age.

Объединившись, эти Двое открывали новую, великую эпоху.

In the silence and murmur of that emerald world

Среди спокойствия, шуршанья изумрудного лесного мира

And the mutter of the priest-wind's sacred verse,

Под гул священных строф, что бормотал священник-ветер,

Amid the choral whispering of the leaves

И под хоральный шёпот листьев и травы

Love's twain had joined together and grew one.

Две половинки той Любви соединились, слившись воедино.

The natural miracle was wrought once more:

Случилось вновь естественное чудо:

In the immutable ideal world

В неизменяющемся мире идеала

One human moment was eternal made.

Одно мгновенье человека стало вечным.

   Then down the narrow path where their lives had met

   Затем спустившись вниз по узенькой тропе, где встретились их жизни,

He led and showed to her her future world,

Он вёл её, показывая мир, что ждёт её в грядущем,

Love's refuge and corner of happy solitude.

Убежище любви и уголок счастливого уединения.

At the path's end through a green cleft in the trees

В конце пути, в просвет листвы деревьев

She saw a clustering line of hermit-roofs

Она увидела теснящиеся очертанья крыш жилищ отшельников