Sri Aurobindo

Шри Ауробиндо

SAVITRI

САВИТРИ

Book Eight

Книга Восьмая

THE BOOK OF DEATH

КНИГА СМЕРТИ

Canto III

Песня III

DEATH IN THE FOREST

СМЕРТЬ В ЛЕСУ

Now it was here in this great golden dawn.

И вот она здесь вновь, среди великого, в оттенках золота, рассвета.

By her still sleeping husband lain she gazed

Она лежала рядом с тихо спящим мужем и смотрела

Into her past as one about to die

На прошлое своё, как человек, приблизившийся к смерти,

Looks back upon the sunlit fields of life

Оглядывается на солнечные яркие равнины жизни,

Where he too ran and sported with the rest,

Где он когда-то тоже бегал, веселился, отдыхая,

Lifting his head above the huge dark stream

И поднимает голову над чёрной необъятною рекою,

Into whose depths he must for ever plunge.

В чьи мрачные глубины должен он нырнуть навеки.

All she had been and done she lived again.

Всё, чем она была, что сделала, она прожила вновь.

The whole year in a swift and eddying race

Весь год в кружащей быстрой гонке

Of memories swept through her and fled away

Воспоминаньями пронёсся сквозь неё

Into the irrecoverable past.

И улетел прочь в безвозвратность прошлого.

Then silently she rose and, service done,

Затем она тихонько поднялась, и выполняя службу,

Bowed down to the great goddess simply carved

Склонилась низко пред великою богиней,

By Satyavan upon a forest stone.

Которую в лесу, на камне вырезал простым рисунком Сатьяван.

What prayer she breathed her soul and Durga knew.

О чём дышала та молитва знали лишь её душа и Дурга.

Perhaps she felt in the dim forest huge

Она, возможно, ощутила в неотчётливой громаде леса

The infinite Mother watching over her child,

Всю бесконечность Матери, оберегающей своё дитя,

Perhaps the shrouded Voice spoke some still word.

А может, скрытый Голос, прошептал её тихие слова.

At last she came to the pale mother queen.

Но, наконец, она пришла к поблекшей матери-царице.

She spoke but with guarded lips and tranquil face

Во время разговора она следила за губами и спокойствием лица,

Lest some stray word or some betraying look

Чтобы предательское выраженье глаз или нечаянное слово

Should let pass into the mother's unknowing breast,

Не пронесли б в незнающую душу матери,

Slaying all happiness and need to live,

Убив всё счастье и необходимость жить,

A dire foreknowledge of the grief to come.

Ужасное предвидение будущего горя.

Only the needed utterance passage found:

И только нужные слова она подобрала:

All else she pressed back into her anguished heart

Всё остальное загнала назад, в измученное сердце,

And forced upon her speech an outward peace.

И наложила на беседу показной покой.

"One year that I have lived with Satyavan

"Весь год, что я прожила с Сатьяваном

Here on the emerald edge of the vast woods

Здесь, на краю зелёных растянувшихся лесов,

In the iron ring of the enormous peaks

Среди железного кольца высоких пиков,

Under the blue rifts of the forest sky,

Под синими просветами лесного неба,

I have not gone into the silences

Я не ступала никогда в безмолвия

Of this great woodland that enringed my thoughts

Большой лесной страны, что окружала мои мысли

With mystery, nor in its green miracles

Своей мистерией, ни разу в этих изумрудных чудесах,

Wandered, but this small clearing was my world.

Я не гуляла, лишь эта узкая поляна и была мой мир.

Now has a strong desire seized all my heart

Сейчас же сильное желанье завладело сердцем —

To go with Satyavan holding his hand

Пойти, держа за руку Сатьявана,

Into the life that he has loved and touch

В ту жизнь, которую он любит и коснуться

Herbs he has trod and know the forest flowers

Тех трав, где ходит он, взглянуть на россыпи лесных цветов,

And hear at ease the birds and the scurrying life

Услышать беззаботных птиц и суетящуюся жизнь,

That starts and ceases, rich far rustle of boughs

Что начинается и прекращается, богатый отдалённый шелест листьев,

And all the mystic whispering of the woods.

И все мистические шёпоты лесов.

Release me now and let my heart have rest."

Прошу вас отпустить меня, пусть сердце отдохнёт моё."

She answered: "Do as thy wise mind desires,

Царица отвечала: "Делай так, как ум твой мудрый захотел,

O calm child-sovereign with the eyes that rule.

О тихое дитя-властитель с взглядом, что повелевает.

I hold thee for a strong goddess who has come

Ты для меня могучая богиня, что пришла

Pitying our barren days; so dost thou serve

Из состраданья к нашим бедным дням;

Even as a slave might, yet art thou beyond

Ты служишь так же, как могла трудиться бы рабыня, но ты

All that thou doest, all our minds conceive,

Однако превосходишь всё, что делаешь и всё что понимаем мы умом,

Like the strong sun that serves earth from above."

Как солнце, полное могущества и силы, служит с высоты земле."

Then the doomed husband and the woman who knew

Затем судьбою обречённый муж и женщина, что знала,

Went with linked hands into that solemn world

Ушли держа друг друга за руки в величественный мир,

Where beauty and grandeur and unspoken dream,

Где есть величье, красота, невыразимые мечты,

Where Nature's mystic silence could be felt

Где можно ощутить мистическую тишину Природы,

Communing with the secrecy of God.

Берущую причастие у тайны Бога.

Beside her Satyavan walked full of joy

И Сатьяван шагал с ней, радуясь тому,

Because she moved with him through his green haunts:

Что вместе с ним, она шла по его излюбленным местам:

He showed her all the forest's riches, flowers

Он ей показывал богатства леса и цветы,

Innumerable of every odour and hue

Неисчислимые в своих оттенках красок, аромата,

And soft thick clinging creepers red and green

И мягкий, льнущий и густой вьюнок, зелёный с красным,

And strange rich-plumaged birds, to every cry

И необычных птиц с богатым оперением; он отвечал на каждый крик,

That haunted sweetly distant boughs replied

Что сладко пробирался дальними ветвями,

With the shrill singer's name more sweetly called.

И нежно называл пронзительных певцов по имени.

He spoke of all the things he loved: they were

Он говорил о тех, кого любил: все были для него

His boyhood's comrades and his playfellows,

Друзьями детства и товарищами в играх,

Coevals and companions of his life

Ровесниками, спутниками жизни,

Here in this world whose every mood he knew:

И в этом мире он знал все их настроения:

Their thoughts which to the common mind are blank,

Он разделял их мысли, что обычному уму казались бы пустыми,

He shared, to every wild emotion felt

На каждую их дикую эмоцию он ощущал ответ.

An answer. Deeply she listened, but to hear

Она вбирала все его слова, но только чтобы слышать голос,

The voice that soon would cease from tender words

Который скоро отойдёт от нежных слов,

And treasure its sweet cadences beloved

От дорогой и нежной интонации любимого, оставшись в одинокой памяти,

For lonely memory when none by her walked

Когда никто не будет с ней прогуливаться рядом,

And the beloved voice could speak no more.

И тот любимый голос никогда уже не сможет говорить.

But little dwelt her mind upon their sense;

Однако ум её не сильно погружался в смысл его речей;

Of death, not life she thought or life's lone end.

О смерти думала она, а не о жизни, или одиночестве в конце.

Love in her bosom hurt with the jagged edges

Любовь в её груди болела, корчилась в страданьях,

Of anguish moaned at every step with pain

Как от зазубренных кинжалов муки, плачущей при каждом шаге,

Crying, "Now, now perhaps his voice will cease

Крича: "Вот-вот сейчас его прекрасный голос замолчит

For ever." Even by some vague touch oppressed

Навеки." Словно отвечая на незримое касание,

Sometimes her eyes looked round as if their orbs

Её глаза осматривали всё вокруг, как будто бы они

Might see the dim and dreadful god's approach.

Могли увидеть приближенье страшного невидимого бога.

But Satyavan had paused. He meant to finish

Тут Сатьяван остановился. Он хотел закончить здесь

His labour here that happy, linked, uncaring

Свой труд, чтоб взявшись за руки потом, счастливые и беззаботные,

They two might wander free in the green deep

Они могли пойти гулять свободные в зелёной глубине

Primaeval mystery of the forest's heart.

Той первобытной тайны в сердце леса.

A tree that raised its tranquil head to heaven

Он выбрал дерево, тянувшее свою спокойную вершину к небу,

Luxuriating in verdure, summoning

Купаясь в роскоши листвы,

The breeze with amorous wideness of its boughs,

И призывая ветерок любовной широтой ветвей,

He chose and with his steel assailed the arm

И сжав в ладонях атакующую сталь,

Brown, rough and strong hidden in its emerald dress.

Косматый, сильный, загорелый, скрылся в изумрудном одеянии.

Wordless but near she watched, no turn to lose

Без слов, но рядом, наблюдала всё она, не упуская ни малейшего движения

Of the bright face and body which she loved.

Живого, яркого лица и тела, что она любила.

Her life was now in seconds, not in hours,

Её жизнь шла сейчас не на часы, а на секунды,

And every moment she economised

И каждый миг она лелеяла и берегла,

Like a pale merchant leaned above his store,

Как побледневший лавочник, склонившись над своим товаром,

The miser of his poor remaining gold.

Как скряга — скудное своё оставшееся золото.

But Satyavan wielded a joyous axe.

А Сатьяван, довольный, радостный, работал топором.

He sang high snatches of a sage's chant

Он распевал высокие отрывки песен мудрецов,

That pealed of conquered death and demons slain,

Что возвещали об убитых демонах и покорённой смерти,

And sometimes paused to cry to her sweet speech

И временами останавливался, чтобы крикнуть ласковое слово

Of love and mockery tenderer than love:

Любви, иль шутки, что нежней любви:

She like a pantheress leaped upon his words

Она пантерою кидалась на его слова

And carried them into her cavern heart.

И уносила в тайную пещеру сердца.

But as he worked, his doom upon him came.

Пока работал он, над ним сгустился рок.

The violent and hungry hounds of pain

Голодные, неистовые псы мучения и боли

Travelled through his body biting as they passed

Уже неслись по телу и кусали молча на ходу,

Silently, and all his suffering breath besieged

Его страдающее, осаждённое дыхание стремилось разорвать

Strove to rend life's strong heart-cords and be free.

Возникшие на сердце крепкие веревки, стать свободным.

Then helped, as if a beast had left its prey,

Затем немного полегчало, словно зверь оставил временно свою добычу,

A moment in a wave of rich relief

На миг, на той волне короткого и щедрого освобождения,

Reborn to strength and happy ease he stood

Как будто возрождаясь к силе и счастливой лёгкости, он встал,

Rejoicing and resumed his confident toil

И радуясь, продолжил снова свой уверенный в успехе труд,

But with less seeing strokes. Now the great woodsman

Но с меньшей силою. Сейчас великий лесоруб

Hewed at him and his labour ceased: lifting

Рубил по нём и он уже не смог трудиться:

His arm he flung away the poignant axe

Поднявшись он швырнул прочь острый свой топор,

Far from him like an instrument of pain.

Подальше от себя, как инструмент мучения.

She came to him in silent anguish and clasped,

Она в безмолвной муке подошла к нему и обняла,

And he cried to her, "Savitri, a pang

А он вскричал, "Савитри, боль

Cleaves through my head and breast as if the axe

Раскалывают голову мою и грудь, как если бы топор

Were piercing it and not the living branch.

Ударил их, а не живую ветку.

Such agony rends me as the tree must feel

Мучительная разрывающая боль во мне, какую видно ощущает дерево,

When it is sundered and must lose its life.

Когда его срубают и оно должно закончить жизнь.

Awhile let me lay my head upon thy lap

Позволь, я ненадолго головой прилягу на твои колени

And guard me with thy hands from evil fate:

И ты ладонями своими оградишь меня от злой судьбы:

Perhaps because thou touchest, death may pass."

Быть может от твоих касаний смерть уйдёт."

Then Savitri sat under branches wide,

Тогда Савитри села под широкими ветвями,

Cool, green against the sun, not the hurt tree

Прохладными, зелёными на солнце, но не раненого дерева,

Which his keen axe had cloven, — that she shunned;

Которое он разрубил своим железным топором, —  его она остереглась;

But leaned beneath a fortunate kingly trunk

Склонившись под удобным царственным стволом,

She guarded him in her bosom and strove to soothe

Она его держала, охраняя на груди, стараясь успокоить

His anguished brow and body with her hands.

Ладонями измученные лоб и тело.

All grief and fear were dead within her now

Весь страх и горе умерли внутри неё сейчас

And a great calm had fallen. The wish to lessen

И снизошло великое безмолвие. Желание уменьшить

His suffering, the impulse that opposes pain

Его страдания, дать импульс противостоящий этой боли —

Were the one mortal feeling left. It passed:

Единственное чувство, что осталось у неё от смертной. Оно прошло:

Griefless and strong she waited like the gods.

Без горя, сильная, она ждала, как ожидают боги.

But now his sweet familiar hue was changed

И вот его знакомый нежный цвет

Into a tarnished greyness and his eyes

Сменился тусклой серостью, глаза подёрнулись туманной пеленой,

Dimmed over, forsaken of the clear light she loved.

Покинутые чистым светом, что она любила.

Only the dull and physical mind was left,

Остался лишь безжизненный телесный ум,

Vacant of the bright spirit's luminous gaze.

Лишённый яркости и света взгляда духа.

But once before it faded wholly back,

Но прежде чем угаснуть насовсем,

He cried out in a clinging last despair,

Он крикнул из последних сил, отчаянно цеплявшихся за жизнь,

"Savitri, Savitri, O Savitri,

"Савитри, о Савитри, о Савитри,

Lean down, my soul, and kiss me while I die."

Склонись, моя душа и поцелуй меня, я умираю."

And even as her pallid lips pressed his,

И только мертвенные губы у неё к его губам прижались,

His failed, losing last sweetness of response;

Его — ослабли, потеряв последний отклик нежности;

His cheek pressed down her golden arm. She sought

Его щека легла, прижавшись на её прекрасную ладонь. Она искала

His mouth still with her living mouth, as if

Его уста, живыми тихими устами, словно

She could persuade his soul back with her kiss;

Она могла бы душу у него уговорить вернуться поцелуем;

Then grew aware they were no more alone.

Затем ей стало ясно, что они здесь не одни.

Something had come there conscious, vast and dire.

Сюда явилось нечто, сознающее, широкое и страшное.

Near her she felt a silent shade immense

Она почувствовала рядом тень, безмолвную и необъятную,

Chilling the noon with darkness for its back.

Что холодила полдень темнотою за своей спиной.

An awful hush had fallen upon the place:

На это место снизошло зловещее молчание:

There was no cry of birds, no voice of beasts.

Не стало криков птиц и голосов зверей.

A terror and an anguish filled the world,

Весь мир наполнился мучением и ужасом,

As if annihilation's mystery

Как если бы мистерия уничтожения

Had taken a sensible form. A cosmic mind

Приобрела бы ощутимый вид. Космических масштабов ум

Looked out on all from formidable eyes

Смотрел на всё своими грозными очами;

Contemning all with its unbearable gaze

Всё презирая в непереносимом взгляде,

And with immortal lids and a vast brow

С широким лбом и веками бессмертного,

It saw in its immense destroying thought

Своей безмерной разрушавшей мыслью

All things and beings as a pitiful dream,

Он видел всех существ, все вещи жалкими мечтами,

Rejecting with calm disdain Nature's delight,

И холодно, с пренебреженьем отвергая радости Природы,

The wordless meaning of its deep regard

Беззвучный смысл его глубокого внимательного взгляда

Voicing the unreality of things

Показывал насколько нереальны эти вещи,

And life that would be for ever but never was

И жизнь, которая могла быть вечной, но однако не была ей никогда,

And its brief and vain recurrence without cease,

И все её короткие, пустые возвращения, без остановки,

As if from a Silence without form or name

Как будто из Безмолвия, без имени и формы,

The Shadow of a remote uncaring god

Та Тень далёкого безжалостного бога

Doomed to his Nought the illusory universe,

Неумолимо обрекала на своё Ничто всю нашу иллюзорную вселенную,

Cancelling its show of idea and act in Time

И отменяла видимость её идеи, действия во Времени,

And its imitation of eternity.

И подражанье вечности.

She knew that visible Death was standing there

Савитри поняла, что это видимый бог Смерти появился здесь,

And Satyavan had passed from her embrace.

А из её объятий Сатьяван ушёл.

End of Canto Three

Конец третьей песни

End of Book Eight

Конец восьмой книги

Перевод (второй) Леонида Ованесбекова

2004 сент 05 вт — 2005 фев 06 вс, 2012 фев 06 пн — 2012 фев 29 ср

2018 фев 10 сб