Sri Aurobindo

Шри Ауробиндо

SAVITRI

САВИТРИ

Book Ten

Книга Десятая

THE BOOK OF THE DOUBLE TWILIGHT

КНИГА ДВОЙСТВЕННОГО СУМРАКА

Canto II

Песня II

THE GOSPEL OF DEATH AND VANITY OF THE IDEAL

ЕВАНГЕЛИЕ СМЕРТИ И ТЩЕТА ИДЕАЛА

Then pealed the calm inexorable voice:

Вновь загремел спокойный и неумолимый голос:

Abolishing hope, cancelling life's golden truths,

Уничтожая всякую надежду, отменяя замечательную правду жизни.

Fatal its accents smote the trembling air.

Его убийственные интонации хлестали трепетавший воздух.

That lovely world swam thin and frail, most like

А тот прекрасный мир плыл тоненьким и хрупким,

Some pearly evanescent farewell gleam

Похожий больше на жемчужный эфемерный блеск прощания

On the faint verge of dusk in moonless eves.

На слабой грани сумерек безлунного заката.

"Prisoner of Nature, many-visioned spirit,

"О пленница Природы, о способный многое увидеть дух,

Thought's creature in the ideal's realm enjoying

Творенье мысли в царстве идеала,

Thy unsubstantial immortality

Что наслаждается бесплотным, невещественным бессмертием,

The subtle marvellous mind of man has feigned,

Придуманное человеческим, чудесным и утонченным умом,

This is the world from which thy yearnings came.

То, что ты видишь — мир, где родились твои стремления.

When it would build eternity from the dust,

Когда мысль человека хочет строить вечное из пыли,

Man's thought paints images illusion rounds;

Она вокруг себя рисует иллюзорные картины;

Prophesying glories it shall never see,

И предрекая славу и великолепие, которых не увидит никогда,

It labours delicately among its dreams.

Она искусно трудится среди своих мечтаний.

Behold this fleeing of light-tasselled shapes,

Взгляни на эти образы, летящие, с султанами из света,

Aerial raiment of unbodied gods;

Эфирные одежды предназначенные бестелесным божествам;

A rapture of things that never can be born,

О том восторге, что не сможет никогда родиться,

Hope chants to hope a bright immortal choir;

Одна надежда распевает для другой в бессмертном звонком хоре;

Cloud satisfies cloud, phantom to longing phantom

Друг друга услаждают облака, одна иллюзия умильно наклоняется

Leans sweetly, sweetly is clasped or sweetly chased.

К другой, желанной, нежно обнятой иль сладостно преследуемой.

This is the stuff from which the ideal is formed:

Таков материал, идущий на формированье идеала:

Its builder is thought, its base the heart's desire,

Его строитель — мысль, основа у него — желанье сердца,

But nothing real answers to their call.

И ничего реального не отвечает на его призыв.

The ideal dwells not in heaven, nor on the earth,

Те идеалы обитают не на небесах, не на земле,

A bright delirium of man's ardour of hope

Они — прекрасный бред пылающей надежды человека,

Drunk with the wine of its own fantasy.

Что опьяняется вином своей фантазии.

It is a brilliant shadow's dreamy trail.

Они — мечтательный, туманный шлейф сверкающего призрака.

Thy vision's error builds the azure skies,

Дефекты зренья твоего возводят голубые небеса,

Thy vision's error drew the rainbow's arch;

Дефекты зренья твоего рисуют арку радуги;

Thy mortal longing made for thee a soul.

Твоё желанье смертной сотворило душу для тебя.

This angel in thy body thou callst love,

Тот ангел в теле у тебя, которого зовёшь любовью,

Who shapes his wings from thy emotion's hues,

Чьи крылья вырастают из оттенков настроений и эмоций

In a ferment of thy body has been born

Рождён благодаря ферментам тела

And with the body that housed it it must die.

И вместе с телом, что дало ему пристанище, он должен умереть.

It is a passion of thy yearning cells,

Он — страсть твоих, наполненных стремленьем клеток,

It is flesh that calls to flesh to serve its lust;

Он — плоть, что с вожделением взывает к плоти,

It is thy mind that seeks an answering mind

Он — ум, что ищет отвечающий, похожий ум,

And dreams awhile that it has found its mate;

И грезит, что нашёл себе супруга;

It is thy life that asks a human prop

Он — жизнь твоя, что просит человеческой опоры,

To uphold its weakness lonely in the world

Чтоб слабость одинокую свою поддерживать в огромном мире,

Or feeds its hunger on another's life.

Иль чтобы утолять свой голод жизнью близкого.

A beast of prey that pauses in its prowl,

Он — хищный зверь, что затаился, подходя к добыче,

It crouches under a bush in splendid flower

Припал к земле, укрывшись под кустом с роскошными цветами,

To seize a heart and body for its food:

Чтоб тело разорвать твоё и вместе с сердцем съесть:

This beast thou dreamst immortal and a god.

А ты воображаешь, что тот зверь — бессмертный, что он — бог.

O human mind, vainly thou torturest

О разум человека, ты напрасно мучаешь

An hour's delight to stretch through infinity's

Восторг сиюминутности, стремишься протянуть его

Long void and fill its formless, passionless gulfs,

Сквозь долгое ничто, заполнить им его аморфные, бесстрастные пучины

Persuading the insensible Abyss

И убедить бесчувственную Бездну

To lend eternity to perishing things,

Взаймы дать вечность временным вещам,

And trickst the fragile movements of thy heart

И обмануть непрочные движенья собственного сердца

With thy spirit's feint of immortality.

Обманчивым бессмертьем собственного духа.

All here emerges born from Nothingness;

Всё возникает здесь, рождённое из Ничего,

Encircled it lasts by the emptiness of Space,

И остаётся в окруженьи пустоты Пространства,

Awhile upheld by an unknowing Force,

Пока поддерживается неведающей Силой,

Then crumbles back into its parent Nought:

А после — разрушаясь, падает назад, в Ничто, которое его родило:

Only the mute Alone can for ever be.

И лишь немое Одиночество способно оставаться вечно.

In the Alone there is no room for love.

Но в этом Одиночестве нет места для любви.

In vain to clothe love's perishable mud

Напрасно, чтоб прикрыть недолговечный прах любви,

Thou hast woven on the Immortals' borrowed loom

Ты на станке, что взят на время у Бессмертных, соткала

The ideal's gorgeous and unfading robe.

Прекрасное, неувядаемое платье идеала.

The ideal never yet was real made.

Ведь идеал не становился никогда реальностью.

Imprisoned in form that glory cannot live;

Его великолепие не может жить, посаженное в форму, словно в камеру,

Into a body shut it breathes no more.

Когда он заперт в теле, он не может более дышать.

Intangible, remote, for ever pure,

Неосязаемый, далёкий, вечно чистый,

A sovereign of its own brilliant void,

Властитель над своею яркой пустотой,

Unwillingly it descends to earthly air

Он неохотно сходит вниз, в земную атмосферу,

To inhabit a white temple in man's heart:

Чтоб поселиться в чистом храме человеческого сердца:

In his heart it shines rejected by his life.

И в этом сердце он сияет, отвергаемый его обычной жизнью .

Immutable, bodiless, beautiful, grand and dumb,

Прекрасный, бестелесный, неизменный, молчаливый и великий,

Immobile on its shining throne it sits;

Он неподвижно восседает на своём блестящем троне;

Dumb it receives his offering and his prayer.

Он молча принимает подношение, молитву человека.

It has no voice to answer to his call,

И нету у него ни голоса ответить на его призыв,

No feet that move, no hands to take his gifts:

Ни ног, чтобы придти, ни рук, чтоб взять его дары:

Aerial statue of the nude Idea,

Похожая на статую, лишённая одежд, эфирная Идея

Virgin conception of a bodiless god,

И девственное представленье о бесплотном боге,

Its light stirs man the thinker to create

Её свет побуждает человека, как мыслителя, творить

An earthly semblance of diviner things.

Подобие божественных вещей, но на земле.

Its hued reflection falls upon man's acts;

Окрашенный им отблеск падает на действия, работы человека;

His institutions are its cenotaphs,

Все институты человека — мавзолеи идеала,

He signs his dead conventions with its name;

Он этим именем подписывает мёртвые свои условности;

His virtues don the Ideal's skiey robe

Все добродетели его облачены в небесные одежды Идеала,

And a nimbus of the outline of its face:

Над контуром его лица сияет нимб:

He hides their littleness with the divine Name.

Свою ничтожность прикрывает он божественным, высоким Именем.

Yet insufficient is the bright pretence

Однако, яркого притворства недостаточно,

To screen their indigent and earthy make:

Чтоб скрыть земной покрой и нищету:

Earth only is there and not some heavenly source.

Ведь здесь — Земля, а не какие-то небесные источники.

If heavens there are they are veiled in their own light,

И если бы здесь были небеса, они своим сокрыты были б светом,

If a Truth eternal somewhere reigns unknown,

И если вечно существующая Истина царила б где-то, неизвестная,

It burns in a tremendous void of God;

Она пылала бы в гигантской пустоте Всевышнего;

For truth shines far from the falsehoods of the world;

Ведь истина сияет вдалеке от лжи земного мира;

How can the heavens come down to unhappy earth

Как могут небеса спуститься на безрадостную землю,

Or the eternal lodge in drifting time?

А вечность жить в текучем времени?

How shall the Ideal tread earth's dolorous soil

Как будет Идеал ходить по горестной поверхности земли,

Where life is only a labour and a hope,

Где жизнь лишь тяжкая работа и надежда,

A child of Matter and by Matter fed,

Дитя Материи, Материей вскормлённая,

A fire flaming low in Nature's grate,

Огонь, едва пылающий в камине у Природы,

A wave that breaks upon a shore in Time,

Волна, что разбивается о берег Времени,

A journey's toilsome trudge with death for goal?

И утомительный труд путешествия, в котором смерть есть цель пути?

The Avatars have lived and died in vain,

Напрасно жили Аватары и напрасно умерли.

Vain was the sage's thought, the prophet's voice;

Напрасны были мысли мудреца и речь пророка;

In vain is seen the shining upward Way.

Напрасно видели сияющий, идущий в выси Путь.

Earth lies unchanged beneath the circling sun;

Земля лежит, не изменившись, под кружащим солнцем,

She loves her fall and no omnipotence

И влюблена в своё падение, и нет такого всемогущества,

Her mortal imperfections can erase,

Которое смогло б стереть её несовершенства смертных,

Force on man's crooked ignorance Heaven's straight line

И сделать искривлённое невежество людей прямою линией Небес,

Or colonise a world of death with gods.

Иль поселить богов в мир смерти.

O traveller in the chariot of the Sun,

О путница в повозке Солнца,

High priestess in thy holy fancy's shrine

О сильная возвышенная жрица храма собственных святых фантазий,

Who with a magic ritual in earth's house

Которая в земном жилище поклоняется

Worshippest ideal and eternal love,

При помощи магического ритуала, идеальной, вечно существующей любви,

What is this love thy thought has deified,

Так что же это за любовь, что мысль твоя обожествила,

This sacred legend and immortal myth?

Священная легенда, иль бессмертный миф?

It is a conscious yearning of thy flesh,

Она — осознанное устремленье плоти,

It is a glorious burning of thy nerves,

Чудесное горенье нервов,

A rose of dream-splendour petalling thy mind,

И роза роскоши мечты, накрывшая твой ум своими лепестками,

A great red rapture and torture of thy heart.

Великий, алый, экстатический восторг и мука сердца.

A sudden transfiguration of thy days,

Внезапное преображение твоих обычных дней,

It passes and the world is as before.

Она проходит, и мир вновь каким он был.

A ravishing edge of sweetness and of pain,

Но восхитительная острота той сладости и боли,

A thrill in its yearning makes it seem divine,

И дрожь в её стремленьи делает её почти божественной,

A golden bridge across the roar of the years,

Она — прекрасный мост над громыханьем лет,

A cord tying thee to eternity.

Струна, которая тебя соединяет с вечностью.

And yet how brief and frail! how soon is spent

И в то же время — как она хрупка и коротка! Как быстро же проходит

This treasure wasted by the gods on man,

Сокровище, которое на человека понапрасну тратят боги,

This happy closeness as of soul to soul,

То счастье близости, похожее на близость душ,

This honey of the body's companionship,

Та сладость мёда дружбы тел,

This heightened joy, this ecstasy in the veins,

Та возвышающая радость, тот экстаз, несущийся по венам,

This strange illumination of the sense!

То странное, неведомое озаренье чувств!

If Satyavan had lived, love would have died;

И если Сатьяван бы жил, любовь давно бы умерла:

But Satyavan is dead and love shall live

Но Сатьяван счас мёртв, и будет жить любовь

A little while in thy sad breast, until

Ещё немного в горестной твоей груди, пока

His face and body fade on memory's wall

Его лицо и тело не поблекнут на экране памяти,

Where other bodies, other faces come.

Куда потом придут другие лица и тела.

When love breaks suddenly into the life

Когда любовь врывается внезапно в жизнь,

At first man steps into a world of the sun;

Сначала человек шагает в ослепительный мир солнца;

In his passion he feels his heavenly element:

Он ощущает в этой страсти свой небесный элемент:

But only a fine sunlit patch of earth

Но та чудесная и солнечная сторона земли —

The marvellous aspect took of heaven's outburst;

Лишь восхитительная часть, что взята у небесного порыва:

The snake is there and the worm in the heart of the rose.

Там, в сердце розы, есть и змей, и червь.

A word, a moment's act can slay the god;

Сиюминутный шаг, одно лишь слово могут уничтожить это божество;

Precarious is his immortality,

Его бессмертье так непрочно,

He has a thousand ways to suffer and die.

Есть тысячи возможностей ему страдать и умирать.

Love cannot live by heavenly food alone,

Любовь не может жить одной небесной пищей,

Only on sap of earth can it survive.

Лишь на соку земли она способна выжить.

For thy passion was a sensual want refined,

Поскольку страсть твоя была утонченным и чувственным желанием,

A hunger of the body and the heart;

И жаждой тела твоего и сердца,

Thy want can tire and cease or turn elsewhere.

Твоё желанье может и устать, уйти, и повернуть куда-либо ещё.

Or love may meet a dire and pitiless end

Бывает, что любовь встречает страшный и безжалостный конец

By bitter treason, or wrath with cruel wounds

От горечи измены, или гнев, безжалостными ранами своми 

Separate, or thy unsatisfied will to others

Вас разлучит, иль ненасытное желание толкнёт к другому,

Depart when first love's joy lies stripped and slain:

Когда восторг от первой радости любви спадёт, отринутый, убитый:

A dull indifference replaces fire

Огонь сменяется унылым равнодушием,

Or an endearing habit imitates love:

Или привычной лаской, подражающей любви:

An outward and uneasy union lasts

И остаётся только внешнее и неудобное объединение,

Or the routine of a life's compromise:

Или рутина компромисса жизни:

Where once the seed of oneness had been cast

И там, куда недавно было брошено зерно единства

Into a semblance of spiritual ground

В подобие духовной почвы

By a divine adventure of heavenly powers

Божественною смелостью небесных сил,

Two strive, constant associates without joy,

Отныне двое, что сражаются, всё время связаны, без всякой радости,

Two egos straining in a single leash,

Два эго, тянущих одну упряжку,

Two minds divided by their jarring thoughts,

И два ума, разъединяемые раздражённой мыслью,

Two spirits disjoined, for ever separate.

Два разобщённых духа, что разделены навеки.

Thus is the ideal falsified in man's world;

Так идеал становится поддельным в мире человека;

Trivial or sombre, disillusion comes,

Обыденно и хмуро подступает разочарование,

Life's harsh reality stares at the soul:

Жестокая реальность жизни смотрит пристально на душу:

Heaven's hour adjourned flees into bodiless Time.

Небесный час, отложенный, летит и исчезает в бестелесном Времени.

Death saves thee from this and saves Satyavan:

От этого тебя спасает Смерть, спасает Сатьявана:

He now is safe, delivered from himself;

Сейчас он в безопасности, освобождённый от себя;

He travels to silence and felicity.

Он путешествует в безмолвие и счастье.

Call him not back to the treacheries of earth

Не надо звать его назад, к земному вероломству,

And the poor petty life of animal Man.

К пустячной скудной жизни Человека, и с животными корнями.

In my vast tranquil spaces let him sleep

Позволь ему заснуть в моей спокойной широте пространства,

In harmony with the mighty hush of death

В гармонии с могучей тишиною смерти,

Where love lies slumbering on the breast of peace.

Там, где любовь лежит в дремоте на груди покоя.

And thou, go back alone to thy frail world:

А ты — иди назад, одна, в свой хрупкий мир:

Chastise thy heart with knowledge, unhood to see,

Пусть знание твоё подвергнет сердце критике, раскрой глаза и посмотри

Thy nature raised into clear living heights,

На всю свою природу, вознесясь в живые чистые высоты

The heaven-bird's view from unimagined peaks.

Как видит птица в небесах, с невообразимой высоты.

For when thou givest thy spirit to a dream

Когда ты отдаёшь свой дух мечте,

Soon hard necessity will smite thee awake:

То вскоре жёсткая необходимость подтолкнёт тебя проснуться:

Purest delight began and it must end.

Раз чистый твой восторг когда-то начался, он должен и закончиться.

Thou too shalt know, thy heart no anchor swinging,

Всмотрись внимательней — ведь сердце у тебя — не якорь,

Thy cradled soul moored in eternal seas.

Что держит убаюканную душу, пришвартованную в вечных океанах.

Vain are the cycles of thy brilliant mind.

Напрасны все круженья твоего блестящего ума.

Renounce, forgetting joy and hope and tears,

Оставь, забыв про радость, слёзы и надежду,

Thy passionate nature in the bosom profound

Свою природу страстную в глубоких недрах

Of a happy Nothingness and worldless Calm,

Счастливого Небытия и бессловесной Тишины,

Delivered into my mysterious rest.

И предоставь её моей мистерии покоя.

One with my fathomless Nihil all forget.

Всё забывается наедине с моим бездонным Нет.

Forget thy fruitless spirit's waste of force,

Забудь бесплодную растрату силы духа,

Forget the weary circle of thy birth,

Забудь про утомительный круговорот рождения,

Forget the joy and the struggle and the pain,

Забудь про радость, про сражение, про боль,

The vague spiritual quest which first began

Про тот рассеяный духовный поиск, что был начат

When worlds broke forth like clusters of fire-flowers,

Когда вперёд впервые вырвались миры, как гроздья огненных цветов,

And great burning thoughts voyaged through the sky of mind

Когда великие пылающие мысли гуляли в небесах ума,

And Time and its aeons crawled across the vasts

А Время и его эпохи медленно ползли через просторы

And souls emerged into mortality."

И в мире смертных возникали души."

   But Savitri replied to the dark Power:

   Савитри отвечала тёмной Силе:

"A dangerous music now thou findst, O Death,

"Опасную ты ищещь музыку сейчас, о Смерть,

Melting thy speech into harmonious pain,

Переплавляя речь в гармонию страдания

And flut'st alluringly to tired hopes

И соблазнительно подыгрывая утомившимся надеждам,

Thy falsehoods mingled with sad strains of truth.

Переплетая ложь свою с печальными чертами истины.

But I forbid thy voice to slay my soul.

Но я не дам, чтоб голос твой убил мне душу.

My love is not a hunger of the heart,

Моя любовь — не просто жажда сердца,

My love is not a craving of the flesh;

Моя любовь — не вожделенье плоти;

It came to me from God, to God returns.

Она пришла ко мне от Бога, к Богу и вернётся.

Even in all that life and man have marred,

И несмотря на всё, что исказили жизнь и человек,

A whisper of divinity still is heard,

Всё так же слышно тихое звучание божественного,

A breath is felt from the eternal spheres.

И ощущается дыханье вечных сфер.

Allowed by Heaven and wonderful to man

Позволенные Небесами, и чудесные для человека,

A sweet fire-rhythm of passion chants to love.

Пылающие сладостные ритмы страсти воспевают перед ним любовь.

There is a hope in its wild infinite cry;

В её неистовом и бесконечном зове есть надежда;

It rings with callings from forgotten heights,

Она звенит призывами с забытых пиков,

And when its strains are hushed to high-winged souls

Когда её усилия стихают для высоких, окрылённых душ,

In their empyrean, its burning breath

Её горячее дыхание в их эмпиреях

Survives beyond, the rapturous core of suns

Живёт, как прежде, за пределами всего, восторженная сердцевина солнц,

That flame for ever pure in skies unseen,

Которые пылают, вечно чистые, в незримых небесах,

A voice of the eternal Ecstasy.

Как голос вечного Экстаза.

One day I shall behold my great sweet world

Однажды я увижу как мой сладостный великий мир

Put off the dire disguises of the gods,

Сорвёт с богов ужасные их маски,

Unveil from terror and disrobe from sin.

И скинет покрывало с ужаса, и грех разденет догола.

Appeased we shall draw near our mother's face,

И успокоившись, мы привлечём к себе лик нашей матери,

We shall cast our candid souls upon her lap;

Мы бросим наши искренние души на её колени;

Then shall we clasp the ecstasy we chase,

Тогда обнимем мы экстаз, который так искали,

Then shall we shudder with the long-sought god,

Тогда мы затрепещем с долгожданным богом,

Then shall we find Heaven's unexpected strain.

Тогда мы обретём нежданное родство с божественными Небесами.

Not only is there hope for godheads pure;

Надежда светит здесь не только чистым божествам;

The violent and darkened deities

С груди Единого слетят вниз тёмные и яростные боги,

Leaped down from the one breast in rage to find

Неистово стремясь найти,

What the white gods had missed: they too are safe;

Что упустили боги белые: так и они спасутся тоже;

A mother's eyes are on them and her arms

Взгляд матери глядит на них, и руки тянутся с любовью,

Stretched out in love desire her rebel sons.

Желая всех своих мятежных сыновей.

One who came love and lover and beloved

Тот, кто пришёл как любящий, любимый, как сама любовь,

Eternal, built himself a wondrous field

Он, Вечный, превратил себя в невиданное поле

And wove the measures of a marvellous dance.

И соткал ритмы удивительного танца.

There in its circles and its magic turns

В своих магических вращеньях, поворотах,

Attracted he arrives, repelled he flees.

Притянутый — он появляется, отвергнутый — он улетает прочь.

In the wild devious promptings of his mind

В блуждающих и буйных указаньях своего ума

He tastes the honey of tears and puts off joy

Он пробует мёд слёз и от себя отбрасывает радость,

Repenting, and has laughter and has wrath,

То злится, то смеётся, то жалеет,

And both are a broken music of the soul

Всё это для него — изломанная музыка души,

Which seeks out reconciled its heavenly rhyme.

Что ищет, выверяя, для себя небесную строфу.

Ever he comes to us across the years

Всё время он идёт к нам через годы,

Bearing a new sweet face that is the old.

Несёт свой новый, свежий лик, который — всё такой же.

His bliss laughs to us or it calls concealed

И то его блаженство улыбается для нас, то скрыто зазывает,

Like a far-heard unseen entrancing flute

Как еле слышная, незримая, чарующая флейта,

From moonlit branches in the throbbing woods,

Из залитых луной ветвей в трепещущем лесу,

Tempting our angry search and passionate pain.

И искушает наш сердитый поиск, наше страстное страданье.

Disguised the Lover seeks and draws our souls.

Сокрытый маской, Любящий отыскивает, тянет наши души.

He named himself for me, grew Satyavan.

Он мне назвал себя, став Сатьяваном.

For we were man and woman from the first,

Ведь мы — та пара, тот мужчина с женщиной, что были с самого начала,

The twin souls born from one undying fire.

Мы души-близнецы, что родились из одного негаснущего пламени.

Did he not dawn on me in other stars?

И разве он на мне не просыпался под другими звёздами?

How has he through the thickets of the world

И как же гнался он за мной по дебрям мира,

Pursued me like a lion in the night

Преследуя меня, как лев в ночи,

And come upon me suddenly in the ways

И вышел на меня внезапно на дороге,

And seized me with his glorious golden leap!

Схватил меня в прекрасном, восхитительном прыжке!

Unsatisfied he yearned for me through time,

И ненасытившись, ко мне он устремлялся через время,

Sometimes with wrath and sometimes with sweet peace

Порою с гневом, а порою с нежностью покоя,

Desiring me since first the world began.

Меня желая с самого начала мира.

He rose like a wild wave out of the floods

Он поднимался словно дикая волна из половодья,

And dragged me helpless into seas of bliss.

Утягивал меня, беспомощную, в океан блаженства.

Out of my curtained past his arms arrive;

Из скрытого завесой прошлого он дотянулся до меня руками,

They have touched me like the soft persuading wind,

Они меня коснулись словно мягкий, уговаривавший ветерок,

They have plucked me like a glad and trembling flower,

И вырвали меня, как радостный трепещущий цветок,

And clasped me happily burned in ruthless flame.

И обняли меня, горящую в безжалостном счастливом пламени.

I too have found him charmed in lovely forms

И я нашла его, чарующего, в восхитительном обличии,

And run delighted to his distant voice

В восторге побежала на его далёкий голос,

And pressed to him past many dreadful bars.

Я прорвалась к нему, минуя множество пугающих преград.

If there is a yet happier greater god,

И если есть бог более великий и счастливый,

Let him first wear the face of Satyavan

Пусть он вначале обретёт лик Сатьявана,

And let his soul be one with him I love;

И пусть его душа объединится с тем, кого я так люблю;

So let him seek me that I may desire.

Поэтому, позволь ему искать меня и дальше, чтобы я могла желать.

For only one heart beats within my breast

Одно лишь сердце бьётся у меня в груди,

And one god sits there throned. Advance, O Death,

Один лишь бог внутри меня, на троне. Иди же дальше, о бог Смерти,

Beyond the phantom beauty of this world;

За рамки иллюзорной красоты нас окружающего плана;

For of its citizens I am not one.

Меня там нет, я не живу в том мире;

I cherish God the Fire, not God the Dream."

Мне дорог Бог Огня, а не Бог Грёзы."

But Death once more inflicted on her heart

В ответ бог Смерти вновь ударил ей по сердцу

The majesty of his calm and dreadful voice:

Величием спокойного и устрашающего голоса:

"A bright hallucination are thy thoughts.

"Все эти мысли — яркие галлюцинации.

A prisoner haled by a spiritual cord,

Ты — пленница, что волокут верёвкой духа,

Of thy own sensuous will the ardent slave,

Ты — пылкая рабыня чувственных желаний,

Thou sendest eagle-poised to meet the sun

Навстречу солнцу посылаешь ты слова,

Words winged with the red splendour of thy heart.

Парящие орлами в вышине, крылатые от алого великолепья сердца.

But knowledge dwells not in the passionate heart;

Но в страстном сердце знанье не живёт,

The heart's words fall back unheard from Wisdom's throne

И неуслышанные троном Мудрости, слова из сердца падают обратно;

Vain is thy longing to build heaven on earth.

Напрасно ты стремишься на земле построить небеса.

Artificer of Ideal and Idea,

Изобретатель Идеала и Идеи,

Mind, child of Matter in the womb of Life,

Дитя Материи из лона Жизни, Ум

To higher levels persuades his parents' steps:

Пытается уговорить своих родителей шагнуть на более высокий уровень:

Inapt, they follow ill the daring guide.

И, неумело, еле тянутся они за тем лихим проводником.

But Mind, a glorious traveller in the sky,

Но Ум, прекрасный путешественник по небу,

Walks lamely on the earth with footsteps slow;

Идёт, хромая, по земле нескорым шагом;

Hardly he can mould the life's rebellious stuff,

С трудом он направляет в берега бунтующую массу жизни,

Hardly can he hold the galloping hooves of sense:

С трудом он может удержать идущие вразнос копыта чувств:

His thoughts look straight into the very heavens;

Он смотрит мыслью прямо в небеса;

They draw their gold from a celestial mine,

В небесной шахте добывая золото своё,

His acts work painfully a common ore.

Его дела мучительно работают с рудой обыденности.

All thy high dreams were made by Matter's mind

Все самые высокие мечты твои сотворены умом Материи

To solace its dull work in Matter's jail,

Для утешения унылого его труда в тюрьме Материи,

Its only house where it alone seems true.

Его единственном жилище, где один он кажется правдивым.

A solid image of reality

Какой-то образ убедительной реальности

Carved out of being to prop the works of Time,

Был вырезан из бытия, чтоб поддержать работы Времени,

Matter on the firm earth sits strong and sure.

Материя сидит уверенно и крепко на устойчивой земле.

It is the first-born of created things,

Она и первая рождается средь сотворённого,

It stands the last when mind and life are slain,

И сохраняется в конце, когда и ум, и жизнь убиты,

And if it ended all would cease to be.

И если кончится она, всё прекратит существование.

All else is only its outcome or its phase:

Всё остальное только стадии её и результаты:

Thy soul is a brief flower by the gardener Mind

Твоя душа — цветок с короткой жизнью,

Created in thy matter's terrain plot;

Что выращен Умом-садовником на грядке из земной материи;

It perishes with the plant on which it grows,

И он погибнет вместе с тем растеньем, на котором вырос,

For from earth's sap it draws its heavenly hue:

Ведь из земного сока он черпает свой небесный цвет:

Thy thoughts are gleams that pass on Matter's verge,

И мысли у тебя — его лучи, идущие по по краешку Материи,

Thy life a lapsing wave on Matter's sea.

И жизнь твоя — волна, которая уйдёт, стихая, в океан Материи.

A careful steward of Truth's limited means,

Заботливый приказчик ограниченных средств Истины,

Treasuring her founded facts from the squandering Power,

Он бережёт от расточительной небесной Силы найденные ею факты,

It tethers mind to the tent-posts of sense,

И к вбитым в землю стержням чувств привязывает ум,

To a leaden grey routine clamps Life's caprice

К свинцовой сумрачной рутине прицепляет своенравные капризы Жизни

And ties all creatures with the cords of Law.

И связывает всех существ верёвками Закона.

A vessel of transmuting alchemies,

Материя — сосуд преобразующих алхимий,

A glue that sticks together mind and life,

И клей, соединяющий друг с другом ум и жизнь,

If Matter fails, all crumbling cracks and falls.

И если вдруг Материя исчезнет, то, крошась, разрушится и распадётся всё.

All upon Matter stands as on a rock.

Всё на Материи стоит как на скале.

Yet this security and guarantor

Однако этот поручитель и гарант

Pressed for credentials an impostor proves:

Настаивает на мандате, что давал бы самозванке право

A cheat of substance where no substance is,

Обманывать субстанцией, в которой и субстанции то нет,

An appearance and a symbol and a nought,

На видимость, на символ, на ничто,

Its forms have no original right to birth:

На формы, у которых прав нет на рожденье с самого начала:

Its aspect of a fixed stability

Та видимость стабильности и прочности

Is the cover of a captive motion's swirl,

Лишь оболочка, что натянута на вихрь пленённого движения,

An order of the steps of Energy's dance

Порядок танцевальных па в движении Энергии,

Whose footmarks leave for ever the same signs,

Что оставляет в качестве следов одни и те же знаки,

A concrete face of unsubstantial Time,

Конкретный облик невещественного Времени,

A trickle dotting the emptiness of Space:

И тонкую струю, усеявшую пустоту Пространства:

A stable-seeming movement without change,

Стабильным кажется её движение без изменений,

Yet change arrives and the last change is death.

Но перемены всё-таки случаются, и окончательная перемена — смерть.

What seemed most real once, is Nihil's show.

То, что казалось наиболее реальным — демонстрация Ничто.

Its figures are snares that trap and prison the sense;

Её фигуры — лишь силки, что ловят и пленяют чувство;

The beginningless Void was its artificer:

Не знавшая начала Пустота была её изобретателем:

Nothing is there but aspects limned by Chance

И здесь нет ничего, лишь образы, что нарисованы Случайностью,

And seeming shapes of seeming Energy.

Воображаемые формы из воображаемой Энергии.

All by Death's mercy breathe and live awhile,

И только Смерти милостью все дышат и живут свой срок,

All think and act by the Inconscient's grace.

Все думают и действуют лишь с разрешенья Несознания.

Addict of the roseate luxury of thy thoughts,

Не привыкай, как наркоман, к приятной роскоши мышления,

Turn not thy gaze within thyself to look

Не обращай взгляд внутрь себя, чтобы рассматривать

At visions in the gleaming crystal, Mind,

Видения в Уме, мерцающем кристалле,

Close not thy lids to dream the forms of Gods.

Не закрывай глаза, чтоб грезить формами Богов.

At last to open thy eyes consent and see

Позволь же, наконец, своим очам открыться, и взгляни

The stuff of which thou and the world are made.

На ту ткань, из которой созданы и ты, и целый мир.

Inconscient in the dumb inconscient Void

Несознающий, в молчаливой и несознающей Пустоте,

Inexplicably a moving world sprang forth:

Необъяснимо движущийся мир шагнул и выпрыгнул вперёд:

Awhile secure, happily insensible,

Но время шло, и вот, уверенный, счастливо безмятежный,

It could not rest content with its own truth.

Он более не может отдыхать, довольный собственною правдой.

For something on its nescient breast was born

Ведь на его незнающей груди родилось нечто, что

Condemned to see and know, to feel and love,

Осуждено смотреть и знать, почувствовать и полюбить,

It watched its acts, imagined a soul within;

Оно смотрело на свои дела, вообразило душу у себя внутри,

It groped for truth and dreamed of Self and God.

И ощупью искало истину, мечтая о каком-то Высшем "Я" и Боге.

When all unconscious was, then all was well.

Пока всё было неосознанным, всё было хорошо.

I, Death, was king and kept my regal state,

И я, бог Смерти, был царём и сохранял свой царский статус,

Designing my unwilled, unerring plan,

Выстраивая безошибочный и действующий без желания мой план, 

Creating with a calm insentient heart.

Творил с бесчувственным спокойным сердцем.

In my sovereign power of unreality

В моей верховной мощи нереальности,

Obliging nothingness to take a form,

Заставившей небытиё принять обличие,

Infallibly my blind unthinking force

Моя слепая и неразмышляющая сила

Making by chance a fixity like fate's,

Творя стабильность через случай, как судьба,

By whim the formulas of Necessity,

И выводя по своему капризу формулы Необходимости,

Founded on the hollow ground of the Inane

Здесь, на пустой земле Ничто, непогрешимо возводила

The sure bizarrerie of Nature's scheme.

Надёжную причудливость систем Природы.

I curved the vacant ether into Space;

Я изогнул пустой эфир в Пространство;

A huge expanding and contracting Breath

Огромное Дыханье сжатия и расширения

Harboured the fires of the universe:

Дало приют огням вселенной:

I struck out the supreme original spark

Я высек высшую первоначальную искру

And spread its sparse ranked armies through the Inane,

И раскидал её рассеянные батальоны армий по Ничто,

Manufactured the stars from the occult radiances,

Я создал звёзды из оккультных излучений,

Marshalled the platoons of the invisible dance;

Расставил группами в незримом танце;

I formed earth's beauty out of atom and gas,

Я сотвори земную красоту из атома и газа,

And built from chemic plasm the living man.

Из химии и плазмы выстроил живого человека.

Then Thought came in and spoiled the harmonious world:

Затем явилась Мысль и запятнала гармоничный мир:

Matter began to hope and think and feel,

В Материю пришла надежда, мысль и чувство,

Tissue and nerve bore joy and agony.

Ткань тела, нервы стали ощущать агонию и радость.

The inconscient cosmos strove to learn its task;

Несознающий космос силился понять свою задачу;

An ignorant personal God was born in Mind

В Уме родился личный и невежественный Бог,

And to understand invented reason's law,

И чтобы понимать, Ум изобрёл закон причины,

The impersonal Vast throbbed back to man's desire,

В безличной Широте забился пульс желаний человека,

A trouble rocked the great world's blind still heart

В слепом и тихом сердце этого большого мира вспыхнуло волнение,