Appendix.

Приложение.

Unused Passages for Savitri

Неиспользованные фрагменты Савитри

SA Archives and Research, Vol 10, No1 and 2, pp 150-159

Архивы и Исследования. Том 10.  номер 1 и 2, стр 150-159

[Book II, Canto 6]

[Книга II, Песня 6]

The Kingdoms and Godheads of the Greater Life

Царства и Боги более Высокой Жизни

Cf. Centenary edition, pp. 189-91.

См. Юбилейное издание, стр. 189-191.

This is Sri Aurobindo's last handwritten version

Это последняя рукописная версия фрагмента,

of the passage following the line

который идёт после строки

"And wordless mouths unrecognisable."

"И бессловесными неузнаваемыми ртами."

An earlier manuscript was used for the final dictated

Эта ранняя рукопись была использована для окончательного

revision of the end of this canto

надиктованного пересмотра конца этой песни

and the beginning of the next.

и начала следующей.

Immortal secrecies, seer-wisdoms lost

Утерянные некогда бессмертные секреты и провидческая мудрость,

In the descent towards our mortal fate

Спускаясь к смертной человеческой судьбе

Spoke from the figures of her masquerade

С ним говорили, словно персонажи маскарада

In a familiar and forgotten tongue,

На близком и понятном, но забытом языке,

Or peered from the recondite magnificence

Или выглядывали из богатой сложности её великолепия

And subtle splendour of her draperies.

И тонкой роскоши её прекрасных драпировок.

In sudden scintillations of the Unknown,

Среди внезапного сверканья Неизвестного,

Glints from the opaque and strange translucencies,

В мерцаньях из полупрозрачных странных сфер и тёмных областей,

Appearances and objects changed their powers;

Предметы и явленья изменялись в силе и энергии;

Things without value heavenly values took,

Что не имело никакой цены, приобретало там небесное значение,

Inexpressive sounds became veridical,

Невыразимое звучанье начинало отражать реальность,

Ideas without meaning flashed apocalypse:

Идеи, не имеющие смысла, сверкали словно апокалипсис:

Wise tokens spelled out gibberish to the untaught;

Там знаки мудрости вставали тарабарщиной для неофита;

And phrases which meant nothing and meant all

И фразы, не имеющие смысла, и фразы, означающие всё на свете

Wrapped in defensive armoured visored sight,

Одеты были в прочные доспехи, глядели из закрытого забрала,

And oracles and sibylline prophecies

А предсказанья и пророчества Сибиллы

Offered themselves by the roadside for a price

Себя навязывали за гроши, как попрошайки на обочине

Increased at each rejection by the mind;

И разрастались с каждым новым отрицанием ума;

Voices that seemed to come from unseen worlds

Те голоса, которые, казалось, приходили из невидимых миров,

Uttered the syllables of the Unmanifest

Произносили слоги Непроявленного,

And clothed the body of the mystic Word;

Стремясь облечь мистическое Слово;

The wizard diagrams of an occult Force

Там колдовские чертежи оккультной Силы

Fixed for the world's magic processes the law

Магическим процессам мира

Of their precise unaccountable miracle,

Навязывали свой закон их точного бесчисленного чуда,

And hue and figure brought their unsounded deeps

А образы и цвет несли неизмеримые глубины смысла

Of mindless context to reconstitute

Не связанного с мыслями, стремясь восстановить

In the brooding hush of intuitive stillnesses

В вынашивавшей что-то тишине интуитивного безмолвия

The herald blazon of Time's secret things[.]

Глашатая, что выдаёт секреты Времени.

Amid her symbols of reality

Средь этих символах её реальности

(For such they seemed to a vision too remote

(Которые так представлялись взгляду слишком отдалённому,

As we to a greater being symbols are,)

Как видимся мы сами неким символом

Для более великих и возвышенных существ,)

His life-walk was and new spiritual home:

И шла его дорога жизни,

И ожидал его духовный новый дом:

He moved and lived with them as real forms,

Он двигался и жил средь них, как посреди реальных форм,

Their lives were as concrete as the lives of men[,]

Их жизни были более реальными, конкретными, чем жизнь людей,

Their touch as vivid as our fellows touch;

Касания их были так же ощутимы, как прикосновенья наших близких;

Their divine bodies make our fancies true

Божественные их тела могли

Любую нашу прихоть воплотить в реальность

And bring to us breathing and animate

И приносили нам стремление и воодушевление,

What in ourselves we only think and feel.

Которые внутри себя мы только чувствуем

И о которых только помышляем.

A grace of scenes quivered around him there

Вокруг него происходили сцены полные таким изяществом,

That were almost embodied [sympathies];[1]

Что были чуть не воплощеньем понимания;

Their breath of dreams and language without speech

Дыхание их грёз, язык без слов

Answered to the thought and passion of the soul.

В них отвечали каждой мысли, каждому волнению души.

There form and feeling were identical,

Там форма с чувством обретали полное единство,

And shape and thought a single harmony;

А мысль и облик жили как одна гармония;

Nothing was there brute and inanimate.

Там грубого и неживого не было совсем.

These scenes were signs in life's long miracle-play.

Все эти сцены становились знаками

В чудесной, долгой пьесе жизни.

In her green wildernesses and lurking depths,

И в изумрудной дикости её, и в затаившихся глубинах,

In her thickets of joy where danger clasps delight,

И в дебрях радости её, когда опасность обнимает наслаждение,

He glimpsed the hidden wings of her songster hopes[,]

Он видел мельком скрытые крыла её певцов надежд,

A glimmer of blue and gold and scarlet fire.

Мерцанья голубого, золотого, алого огня.

Along her wandering lanes and chance by-paths

Гуляя по её блуждающим тропинкам, случайным ответвлениям

And by her galloping rivulets and calm lakes

Вблизи несущихся ручьёв и полных безмятежности озёр

He plucked the glossy fruits of her self-ease

Он мог срывать блестящие плоды её непринуждённости

Or shared her rich content in browsing herds,

Иль наполнять себя богатством удовольствий

Её неспешно размышлявших стад,

The light wayward flitting of her butterfly hours

Иль чувствовал капризное и лёгкое порхание

Её часов, подобных мотылькам

And her love-callings in the voice of birds,

И зов её любви средь щебета и пенья птиц,

And felt her embodied sweetness in her vales,

Как воплощенье сладости он ощущал её долины,

Her wide hill-breasts glowing in the greatness of morn

Её холмы, широкие, как груди, полыхавшие среди величья утра

And the lounging hips of her grasslands' large sun-sleep

И беззаботные, изнеженные бёдра

Её широких, спящих под палящим солнцем пастбищ,

And her covert raptures in her forest haunts

И скрытые восторги в глубине её лесных убежищ

And the beauty of her flowers of dream and muse.

И красоту её цветов мечты и размышлений.

Often in the radiant slumber of her noons

И часто, средь лучащейся дремоты полдня

He saw incarnate in a swarm of gleams

Он видел, воплощённый в рое отражений,

On a glamour and gladness of bright surfaces,

В очаровании и радости её живых обличий

A smile of depths, a cry of secrecies,

Улыбку из её глубин и зов её секретов,

Thought's dance of dragonflies on mystery's stream

Стрекозий танец мыслей по потоку тайны,

That skim but dare not dip in the murmur and race;

Что пролетает, но не смеет погрузиться в этот шум и гонку;

Or the levity of her immortal mind

Иль слышал он за смехом розы многочисленных желаний

He heard in[2] the laughter of her rose desires,

Весёлый нрав и легкомыслие её бессмертного ума,

Running to lure the bliss of the heart's surprise

Бегущего увлечь блаженство удивленья сердца

Into a world of bloom and song and light

В мир полный песен, солнечных лучей, цветения,

And through the scented ways to guide pursuit

И направляющий его стремление по благоухающим дорожкам,

Jangling sweet anklet-bells of fantasy.

Позванивая мелодичными ножными колокольцами фантазии.

A comrade of the silence of her heights

Товарищем безмолвия её высот

Accepted by her mighty loneliness,

И принятый её могучим одиночеством,

He sat with her on meditation's peaks

Он с ней сидел на пиках медитации,

Where life and being are a sacrament

Где жизнь и бытиё есть таинство

Offered to a Reality beyond

И предлагаются Реальности лежащей за пределами,

And stood with her upon the edge of Time

Он с ней стоял на острой кромке Времени

Looking into ineffable formlessness,

Смотрел в невыразимую бесформенность,

Or climbed a perilous stair in silent Mind

Иль поднимался по опасной лестнице безмолвного Ума

And from a watch-tower in self's solitudes

И из дозорной башни одиночеств внутреннего "я"

He saw her loose into infinity

Он видел, как она освобождает в бесконечное, снимая колпачки,

Her hooded eagles of significance,

Своих орлов значения и смысла,

Messengers of Thought to the Unknowable.

Посланников Мышления в Непознаваемое.

Thus close to her in body and in spirit[,]

Став ближе к ней, как в теле, так и в духе,

Identified by soul-vision and soul-sense

Отождествляясь виденьем души и ощущением души,

And made one with all she was and longed to be,

И становясь единым со всем тем,

Чем там она была, и чем хотела быть,

He thought with her thoughts, suited to her steps his steps,

Он думал мыслями её и вкладывал свои шаги в её шаги,

Lived by her breath and saw things with her eyes,

Он жил её дыханьем, видел всё её глазами,

Fainted with her weakness, was powerful with her strength,

Слабел от слабости её, был сильным силами её,

That so he might learn the secret of her soul.

И только так он мог познать секрет её души.

He admired her splendid front of pomp and play

Он обмирал от роскоши её фасада блеска и игры,

And the marvels of her rich and delicate craft

И от чудес её богатого и тонкого искусства,

And her magic of order and her swift caprice,

От магии её порядка, и от быстрого непостоянства,

And her indomitable will to be,

И от её неукротимой воли быть,

And thrilled with the insistence of her cry

И трепетал от требования её призыва,

And bore like a Mother's ardent despot clutch

С трудом терпел как пылкое и деспотичное объятие Матери

Her force that admits no other way than its own,

И силу в ней, которая не оставляет никаких других путей, кроме её,

Her hands that knead Fate in their violent grasp,

Её ладони, что в неистовом захвате,

Судьбу замешивают, словно тесто,

Her touch that moves, her powers that seize and drive[.]

Её касание, которое всё время изменяется,

Её энергии, которые хватают и ведут.

A will was in her to exceed her forms

Была в ней воля постоянно превышать свои же формы,

Impatient to transfigure the finite world,

И нетерпенье переделать наш конечный мир,

A huge desire to marry the Infinite;

И необъятное желанье обручиться с Бесконечным;

He felt in her her hope and her despair,

Он ощущал в ней — и её надежду, и её отчаяние,

The trouble and rapture of her heaving breasts,

Волненье и восторг её вздымающихся грудей

The passion that possessed her yearning limbs[,]

И страсть, которая охватывала всё её тоскующее тело,

Her mind that toiled dissatisfied with its fruits,

И ум её, что тяжело трудился, недовольный результатом,

Her heart that captured not the one Beloved.

И сердце у неё, что не смогло пленить

Её единственного одного Любимого.

But all that he could see or she disclose

Однако, всё, что мог он видеть или же она ему являла,

Left still the ultimate secret unrevealed;

По-прежнему лежало запредельной, нераскрытой тайной,

Something she was unknown to him or her.

И что-то оставалось непонятным для него, иль для неё.

Always he met a veiled and seeking Force,

Всё время он встречал какую-то замаскированную, ищущую Силу,

An exiled Goddess building mimic heavens,

Неведомую, изгнанную из небес Богиню,

Что строит подражанье небесам,

A Sphinx whose eyes looked up to an unseen Sun.

И Сфинкса, чьи глаза смотрели вверх

И видели невидимое Солнце.

[Book II, Canto 7]

[Книга II, Песня 7]

The Descent Into Night

Спуск в Ночь

Cf. Centenary edition, pp. 212-13.

См.Юбилейное издание, стр 212-213

This is Sri Aurobindo's last handwritten version of this passage.

Это последняя версия этого фрагмента, написанная от руки Шри Ауробиндо

There Life displayed to the spectator soul

Там Жизнь показывала зрителю-душе

The shadow depths of her strange miracle.

Лежащие в тени глубины своего чужого чуда

As might a harlot empress in a bouge,

Как проститутка, как царица низкого притона,

Nude, unashamed, exulting she upraised

Бесстыжая и голая, она, ликуя, поднимала

Her evil face of perilous beauty and charm

Своё зловещее лицо опасного очарования и красоты

And drawing panic to a shuddering kiss

И, погружая в панику от заставляющего вздрогнуть поцелуя

Twixt the magnificence of her fatal breasts,

Меж роскошью своих губительных грудей,

Allured to their abyss the spirit's fall.

Заманивала в пропасти падения духа.

Once it had plunged, it asked not for release,

Нырнув туда когда то раз, Жизнь больше не просила избавления

It took fierce joy in the ecstasy of its pains[,]

И соглашалась на неистовое наслаждение в экстазе боли,

It found freedom's taste in a choice of delicate bonds

И находила вкус свободы в выборе изысканных и изощрённых уз,

And reigned, sovereign of its own decadence.

И правила всем этим, как императрица собственного разложения.

A plethora of scenes besieged the gaze,

Там было множество различных сцен, что окружали взгляд,

Thought-webs that reproduced themselves in life

И паутина мыслей, что стремились воспроизвести себя в потоке жизни,

And taught the nature to be what it saw;

Природу приучая быть такой, какою видела она;

For it is mind that makes the form of the days

Для этого был ум, выстраивавший облик дней

With the colours it absorbs from the world's hues

В тех красках, что он впитывал из всех оттенков мира

And thought decides the destiny of the soul.

И мыслями решал судьбу души.

Across the field of sight she multiplied,

Закрыв собою поле зрения его, она приумножала,

As on a scenic film or moving plate,

Как в киноленте иль на движущейся фотоплёнке,

The implacable splendour of its nightmare pomps

Безжалостную роскошь своего раздутого кошмара

And her rapture vision of infernal joys:

И свой восторг от созерцания бесчеловечных радостей:

A glory of abominable things.

Триумф всех этих омерзительных вещей.

On the dark background of a soulless world

На тёмном фоне мира без души

She staged between a lurid light and shade

Средь мрачной, грозовой игры теней и света

Her dramas of the sorrow of the depths

Она всё время инсценировала драмы горя из глубин

Written on the anguished nerves of living things:

И ставила их на агонизирующих нервах у живых существ;

Her epics of horror and grim ruthless deeds

И эти эпопеи ужаса, безжалостных жестоких дел

Paralysed pity in the hardened breast,

Парализовывали состраданье в сдавленной груди,

And the spectacle of the degraded soul

А сцены деградирующей души

Dried up the founts of natural sympathy.

Высушивали родники естественной симпатии.

In her booths of sin and night-repairs of vice

В её публичных заведениях греха, ночных пристанищах порока

Her sordid imaginations etched in flesh,

Её убогие фантазии врезались в плоть,

Signed photogravures of her infamy,

Подписывая фото-отпечатки низостей её,

Published the covered dirt of Natures guilt,

Распространяя скрытую нечистоту мучения Природы,

And foul scenarios hideous and macabre

А непристойные сценарии, отталкивавшие и жуткие,

And gargoyle masques obscene and terrible

И рыльца театральных масок, похабные и страшные

Came televisioned from the gulfs of Night:

К ней приходили, как по телевизору, из бездн Ночи:

And twisted caricatures of reality

А искажённые карикатуры на реальность,

And art chef-d'oeuvres of weird distorted lines

Искусные шедевры странных искривлённых черт

Trampled the torn sense into tormented shapes[.]

Измученное чувство втаптывали в эти раздражающие формы.

A craft of ingenious monstrosities

Так мастерство искусного уродства

Made vileness great and sublimated filth

Из отвратительного делало великое и возвышало грязь.

[Book IV, Canto 2]

[Книга IV, Песня 2]

The Growth of the Flame

Рост Пламени

Cf. Centenary edition, pp. 359-60.

См. Юбилейное издание, стр 359-360.

The top and carbon copies of a typescript of this canto

Чистовая и копия под копирку печатного варианта этой песни

were differently revised on separate occasions.

были по-разному отредактированы при разных обстоятельствах.

This is the most significantly revised portion of the lop copy,

Это наиболее значительно переделанная часть чистовой копии,

which was not directly used for the final text.

из тех, что не были прямо ииспользованы для окончательного текста.

A land of mountains and wide sun-beat plains

Страна высоких гор, широких, солнцем выжженых, равнин,

And giant rivers pacing to vast seas,

Гигантских рек, текущих медленно к безбрежности морей,

A marvellous land of reverie and trance,

Чудесная страна мечтаний и экстаза,

Silence swallowing life's act into its sea

Молчания, что поглощает жизнь, с её заботами, в свой океан,

And action springing from spiritual hush,

И действий, возникающих спонтанно из духовной тишины,

Of thought's transcendent climb or heavenward leap,

Мир трансцендентного подъёма мысли

Иль мысли, что прыжком уходит в небеса,

Home of the mightiest works of God and man

Родной дом для могучих дел, творений Бога или человека

Where Nature seemed a dream of the Divine

Там, где Природа кажется мечтою о Божественном,

And beauty and grace and grandeur flowered from its dream,

А красота, изящество, величье расцветают из своей мечты,

Harboured the childhood of the incarnate Flame.

Стал гаванью для детства воплощенья Пламени.

Over her watched millennial influences

Над нею наблюдали мир тысячелетние влияния,

And the deep godheads of a grandiose past

А боги грандиозных прошлых лет

Looked out and saw the future's godheads come.

Смотрели из глубин и видели приход богов грядущего.

Earth's brooding wisdom spoke to her still breast;

Земли задумчивая мудрость говорила с тихою её душой;

Mounting from mind's last peaks to mate with gods,

Поднявшись над последними вершинами ума, чтоб вместе быть с богами,

Making earth's brilliant thoughts a springing board

И делая трамплин из ослепительных земных идей

To dive into the cosmic vastnesses

Чтобы нырнуть в космический простор,

The knowledge of the thinker and the seer

В ней знание провидца и мыслителя

Saw the unseen and thought the unthinkable,

Смотрело на незримое и размышляло о немыслимом,

Opened large doors upon infinity

Открыв широкие врата на бесконечность

And gave a shoreless sweep to mortal acts.

Оно дарило смертным действиям безбрежность.

Art and the vision of beauty called to the eyes

Искусство, видение красоты в ней зазывали взгляд

Figure and hues native to higher worlds

К оттенками и обличиям, естественным для более возвышенных миров,

Till this world's images took that greater stamp.

Пока и в нашем мире эти образы не примут более великую печать.

Nature and soul vied in nobility.

Душа с природой состязались в благородстве.

Ethics keyed earthly lives to imitate heaven's;

Системы этики выстраивали жизни на земле как подражанье небесам;

The harmony of a rich culture's tones

Гармония тонов разнообразия культуры

Exhausted and exceeded earth's full store,

Превосходя все мерки земной богатой памяти

Refined the sense and magnified its reach

Стремилась сделать тоньше ощущение, расширить сферу чувств,

To hear the unheard and glimpse the invisible

Улавливать на слух неслышимое и воспринимать мельком незримое

In subtle fields that escape our narrow ken

Средь тонких сфер, что за пределом узких наших взглядов,

And taught the soul to soar beyond the known

И душу научить парить за рамками известного

And steal entry into the Immortals' worlds.

И скрытно проникать в миры Бессмертных.

Inspiring life to greaten beyond its bounds

Жизнь вдохновляя превзойти свои границы,

Leaving earth's safety daring wings of Mind

Забыв земную безопасность, дерзкие крыла Ума

Bore her above the trodden roads of thought

Несли её над проторёнными путями мысли,

To live on eagle heights nearer the Sun

Чтобы на орлиной высоте жить ближе к Солнцу,

Where wisdom sits on her eternal throne.

Где мудрость восседает на своём небесном вечном троне.

All her life's turns led her to symbol doors

Вся жизнь её, все повороты подводили к символическим дверям

Admitting to secret Powers who were her kin;

И пропускали к тайным Силам, для неё родным;

Initiate of bliss and child of Light,

Дитя божественного Света, посвященная в блаженство,

A mystic acolyte trained in Nature's school

Мистический служка, она училась в школе Природы,

Aware of the marvel of created things

Осознавая чудо сотворённого

Her soul's gifts she gave, earth-magic's miracles

Дары своей души, и чудо магии земли

Laid on the altar of the Wonderful;

Она дарила, возлагая на алтарь Чудесного;

Her hours were a ritual in a timeless fane;

Её часы, моменты жизни были ритуалом в вечном храме;

Her acts she made gestures of sacrifice.

Ей поступки становились жестом жертвоприношения.

Invested with the rhythm of higher spheres

И слово, наполняясь ритмом высших сфер,

The word became a hieratic means

Использовалось как священный способ

For the release of the imprisoned spirit

Освобожденья духа из темницы,

Into communion with its comrade gods:

Открыв ему возможность говорить с богами, как с друзьями:

Helping to new expression and new form

И помогая новым выражениям и новой форме,

Some immemorial Soul in men and things,

Какой-то древней, незапамятной Душе в вещах и в людях,

Seeker of the Unknown and the Unborn,

Искателю Неведомого, Нерождённого,

It drew the veil from Nature's secrecies.

Оно срывало все покровы с тайн Природы.

[Book V, Canto 3]

[Книга V, Песня 3]

Satyavan and Savitri

Сатьяван и Савитри

These lines are found, written in the scribe's hand,

Эти найденные строчки были записаны рукой переписчика 

at the end of a typed copy of this canto.

в конце печатной копии данной песни.

Now she travelled through many changing lands,

Сейчас, когда она неслась по многим изменившимся за это время странам,

Earth round her was illumined by her joy;

Земля вокруг неё как будто озарялась радостью её;

Its hours were long supports for rapture's face;

И долгие идущие часы лишь укрепляли тот восторг, что был в её лице;

Life was an outbreak of the All-Wonderful.

Жизнь стала всполохами Все-Чудесного.

All hope and chance took on a brighter shape:

И всякий случай, всякая надежда обретали яркий облик:

This ordinary life of man could change;

И даже эта, повседневная, обычная жизнь человека, сумела измениться;

The seal was there of the Ineffable.

На всём была печать Невыразимого.

    This meeting cut across old Nature-lines

   Все эти возникающие встречи охватывали старые черты Природы 

To pen upon its bold decisive page

И вписывали в биографию её души

The foreword of her soul's biography.

Свою решительную смелую страницу предисловия.

Two powers had come down from the unknown Beyond

Две силы вниз спустились из неведомого Запредельного

To play their part upon the cosmic ground.

Сыграть им предназначенные роли на космической арене.

These spirits linked two lines of eternity,

Два этих духа были связаны с двумя чертами вечности,

These bodies joined two points of the infinite.

Два этих тела связывали две различных точки в бесконечности.

These lives must serve the Timeless and Unseen

Их жизням здесь предназначалось послужить Вневременному и Незримому

For writing out in symbol human acts

Чтоб символическими действиями человека

The meaning of God's mystery play in Time.

Они бы описали смысл загадочной игры Всевышнего во Времени.

[Book VI, Canto 2]

[Книга VI, Песня 2]

The Way of Fate and the Problem of Pain

Путь Судьбы и Проблема Боли

Cf. Centenary edition, pp. 457-59.

 См. Юбилейное издание, стр 457-459.

This is another version, written by Sri Aurobindo

Это написанная Шри Ауробиндо на карточке

in a chit-pad, of the passage following the line

другая версия отрывка, который идет после строчки

 "It keeps for her her privilege of pain."

"И сохраняет для неё её особые права на боль."

But hard it is for human mind to feel

Но трудно человеческим умам почувствовать

Heaven's good in life's crash and the iron grasp of Doom

Добро небес среди крушенья жизни и железной хватки Рока

Or tolerate the dreadful mystery

Иль вытерпеть ужасную мистерию

Of pain and grief and evil masking God.

Из боли, горя, зла, которые скрывают Бога.

How can it seize the thousand-sided drive,

Как охватить ему движенье в тысячи сторон,

The single act pointing a million acts,

Иль целостное действие, которое нацелено на миллионы действий,

The mystic total of the magical sum

Мистическую сумму из магических итогов,

Or swept by the world-ocean's rushing waves

Окинуть взглядом все стремительные волны океана мира,

Sense mid the wash and spume and loud multitude

И ощутить среди прибоя, пены, грохота вокруг

The one all-discerning Will, the [touch, the][3] tread

Единую, всё-различающую Волю, поступь и касание

Of God's indivisible reality?

Неразделяемой реальности Всевышнего?

Man's thought is like a diamond cutting gems[,]

Мысль человека — украшенье с вынутыми драгоценными камнями,

Man's will is like a labourer hewing stones:

А человеческая воля — как чернорабочий, что обтёсывает камни:

He cuts into sky-strips the boundless Truth

Из безграничной Истины он вырезает лоскутки небес

And takes each strip as if it were all the heavens.

И принимает каждый лоскуток за небо.

His knowledge chained to thought and led by words

Всё знание его приковано цепями к мысли, направляется словами,

Is gaoled in the divisions it has made.

Он заключён в тюрьму той разделённостью, что сам же создает.

He looks at infinite possibility

Он смотрит в бесконечности возможностей

And gives to its plastic Vast the name of Chance;

И называет Случаем податливый Простор;

He sees the long result of the all-wise Force

Он видит отдалённый результат всемудрой Силы

And feels the cold rigid limbs of lifeless Law.

И чувствует холодную и жёсткую ладонь бездушного Закона.

The will of the Timeless working out in Time

Намеренье Вневременного, что работает во Времени

In the free absolute steps of cosmic Truth

И совершенные свободные шаги вселенской Истины

He thinks a dead machine, an unconscious fate.

Он видит мертвою машиной или бессознательной судьбой.

It is decreed and Satyavan must die;

Так решено, и Сатьяван умрёт;

Her hour is known, foreseen the fatal stroke.

Известен час её[4], заранее предвиден роковой удар.

What else shall be is written in her soul,

Что будет дальше — то записано в её душе,

But till the hour reveals the fateful script,

Но до тех пор, пока час этот не проявит роковой сценарий,

The writing waits illegible and mute.

Записанное ждёт неясным и немым.

Her mortal breast hides her immortal Fate.

В груди у смертной прячется её бессмертная Судьба.

O King, thy fate is a transaction fixed

О Царь, твоя судьба — лишь сделка,

In long advance but altered and renewed

Что в долгом продвижении, хотя и изменяемом и обновляемом

At every hour between Nature and thy soul[.]

Всё время, ежечасно заключается между Природой и твоей душой.

Its items ever grow and ever change;

И ставки там всегда растут, и постоянно изменяются;

It is a balance drawn in Destiny's book.

И это тот баланс, что вписан в книгу Неизбежного.

Thou canst open with thy fate a new account

Ты можешь вместе со своей судьбой открыть какой-то новый счёт

Begun upon a stainless virgin page.

И с незапятнанного чистого листа начать всё заново.

Thou canst dispute her formidable claim

Ты можешь спорить с грозным требованием её

With God as the foreseeing arbiter,

И аппелировать к Всевышнему, как к знающему всё заранее арбитру,

Thou canst accept thy fate, thou canst refuse[.]

Ты можешь и принять свою судьбу, и можешь отказаться.

Even if the Judge maintains the unseen decree

Но даже если тот Судья и сохранит своё незримое решение

Yet thy refusal is in thy credit written:

Отказ твой будет помещён в твою кредитную страницу:

Death is no end, Fate moves, it stands not still.

Смерть не конец, Судьба идёт вперёд, и не стоит на месте.

Its will unshaken by the bronze blare of Doom,

От звуков бронзовой трубы, что возвещает Приговор.

The spirit soars up stronger by defeat,

Дух воспаряет, став сильней от поражения,

Its godlike wings grow wider with each fall.

Его богоподобные крыла от каждого падения становятся всё шире.

Its growth within is watered by its wounds[,]

Его раненья орошают рост его внутри,

Its splendid failures' sum is victory.

Его блистательные неудачи в сумме сводятся к победе.

Thy fate touches the abyss to leap at heaven.

Твоя судьба касается пучины, чтобы прыгнуть в небеса.

Thy fate is like an army's marching ranks;

Твоя судьба подобна марширующим фалангам армии;

It has many fronts and stands on many lines.

В ней множество фронтов, она стоит на разных диспозициях.

Thy future's map is kept in planes unseen,

И карта твоего грядущего уже хранится где-то там,

В незримых планах бытия,

Thy soul has planned its strategy with God.

Твоя душа уже спланировала вместе с Богом направление своей стратегии.

Thy body's fate comes first, a column pushed

Судьба для тела твоего приходит первой и она толкает строй

Through the forts of the present to a city unknown;

Сквозь крепости и укрепленья настоящего

Всё дальше, в город неизвестного;

Its march is marshalled by the wheeling stars

Её марш движется при помощи кружащих звёзд,

That carry its cosmic consigns in their light.

Которые несут в своих лучах вселенские послания.

It sees not where it goes but walks by faith;

Она не видит направление, куда идёт, но движется судьбой;

It smites its way through the world's opponent powers,

Она то пробивается среди враждебных сил вселенной,

Or, frustrate, longs and waits a happier birth.

А то, растроенная, ждёт, в тоске желая более счастливого рождения.

A second front is in a greater plane;

Но есть второй фронт, он открыт на более высоком плане;

Thence thy life-forces drive like rolling waves

И жизненные силы из него, твои, как перекаты волн

Its small or large formations towards earth's days

Несут свои и малые, и крупные формации в земные дни

And swell the might of thy terrestrial fate

И наполняют мощь твоей земной судьбы,

Or as the wind-gods' squadrons jostle in heaven,

Иль словно эскадрон ветров-богов толкаются среди небес,

Trumpeting with breath of storm and thunder's call

Трубя дыханьем шторма и призывом грома

And their arrows like gold lightnings fill the sky[,]

Их стрелы,  словно золотые молнии, исчерчивают небо,

Such is their coming, such their clamour and charge[.]

Так выглядит их появление, их требование и шумный крик.

In armour bright the shining riders come[,]

В сияющей броне приходят эти ослепительные всадники,

Leaders hurrying Destiny's tardy pace,

Как предводители неторопливого движенья подгоняющей Судьбы,

Victors preparing grander shocks to come.

Как победители, которые готовят нас к приходу более великих потрясений.

If the soul could rise into that greater plane

И если бы душа смогла подняться в этот более высокий план,

And with its motions quicken man's petty life,

Своим движением ускорить ограниченную человеческую жизнь,

Erasing the firm consigns of the stars

Сметая жёсткие предназначения звёзд,

Thy will could then give orders to thy fate[.]

Тогда бы воля у тебя могла бы приказать твоей судьбе.

On the radiant skyline of a greater Mind

На лучезарных горизонтах более великого Ума

The Ideas that Fate fulfils not yet are seen[.]

Идеи, что должны осуществлять Судьбу, пока что не заметны.

The secret Will has its headquarters there

Там штаб-квартира тайной Воли,

That planned the tactics of the things that are

Где составляются тактические планы для всего, что существует,

And behind them plans for greater things to be[.]

А далее, за ними, планы более возвышенных вещей.

Thence gleam the reconnaissances divine[,]

Оттуда, к нам, неясно светит зарево божественной разведки,

Thence come the prophet scouts, the [observer][5] seers,

Оттуда к нам приходят и лазутчики-пророки,

The godlike dreams, the vast and wide-winged thoughts

Богободобные мечты, и необъятные, широко-крылые идеи,

That cannot yet take shape in earthly life,

Которые пока ещё не могут воплотиться здесь, в земной привычной жизни,

But here and there small part-fulfilments dawned

Но озаряют всё — то там, то здесь,

Частичными своими, маленькими воплощеньями,

And of their fragments is our present made.

И из своих фрагментов строят наше настоящее.

But if the soul could live upon those heights,

Но если бы душа смогла бы жить на тех высотах,

Then would his life be the plaything of his thoughts,

То жизнь его[6] была бы маленькой игрушкой для его идей,

His mind could be the shaper of his fate.

И ум его тогда бы направлял его судьбу.

Above all glows a supramental range.

А выше этого всего сверкает план супраментального.

There is God's staff; there is his High Command[.]

Там ставка Бога; там — его Верховное Командование.

The Truth lives there which oversees the world[,]

Там — Истина, что наблюдает за вселенной,

Of which all things are the disfiguring robe[.]

И для которой всё на свете — лишь уродливое одеяние.

O mortal, even now couldst thou receive

О смертный, ты сейчас способен воспринять

Only some influence from that marvellous plane,

Лишь некое влияние того чудесного и изумительного плана,

All then would change, divinity be thy fate.

Но день придёт, всё переменится, божественное станет для тебя судьбой.